дыхание. Звонкое сердечко дочурки стучало рядом с моим.

Я не жалел, что ради этих минут меня целый день до тошноты болтало в самолете. 
Ради них я готов был пройти эти версты пешком.

В дверях остановилась Мария. Она не верила своим глазам.

- Я на один денек. Прилетел дочь посмотреть, - шагнул я навстречу ей с ребенком 

на руках.

Мне тоже не верилось, что за окнами был родной, звенящий апрельской капелью 
Новосибирск.




Последний бой


Я много видел городов, по которым прошла война. Руины Краснодара, Ростова, 
Мариуполя, Киева, Курска, Тарнополя, их черные, опаленные стены без крыш 
наводили ужас. А с высоты разрушенные кварталы производили впечатление кладбища.


Перед самым берлинским наступлением я снова пролетел от Новосибирска до фронта. 

Поднявшись на почтовом самолете с московского аэродрома, я еще раз обозрел поле 

великой войны. Смоленск, Минск... А вот показалась Варшава.

Столицу Польши трудно было назвать тогда городом. Ее, по существу, не было. 
Сплошное мрачное нагромождение развалин и обгоревших коробок. Я тогда подумал; 
веками народ создавал, украшал и благоустраивал свою столицу, собирал сокровища 

культуры, науки, зодчества. Фашисты уничтожили все это. Разве такое забывается?

Гнев народа могуч. Для врага, поправшего независимость, свободу и культуру 
другой страны, он, кроме всего, страшен.

Гитлеровская орда, отступившая к Берлину, будет сопротивляться с яростью 
затравленного зверя. Фашистские выродки страшатся гнева народов, хлынувшего в 
Германию. Они натворили столько зла, оставили на своем пути столько руин и 
невинно пролитой крови, что уже сейчас теряют рассудок в ожидании неминуемой 
расплаты.

Будет большая битва, но исход ее уже предрешен. И никто из тех, кто развязал 
войну, кто проводил тактику "выжженной земли" и уничтожал людей в страшных 
печах, не уйдет от возмездия.

...В Лигнице аэродром заставлен штурмовиками. Здесь все наготове. Нужно 
немедленно 
добираться к своим. Сложные задачи предстоит выполнять нам, истребителям. Немцы 

собираются применить новейшие реактивные бомбардировщики. Как мы будем 
справляться с ними - об этом следовало подумать.

Я направился в штаб, чтобы связаться по телефону с дивизией. Он размещался в 
одном из бараков, там же, где жили летчики. На крылечке я увидел солдата, 
видимо 
часового, который, поставив около себя винтовку, играл на маленьком нарядном 
аккордеоне. Хорошо играл. Заметив меня, он быстро отложил инструмент, взял 
оружие и по-уставному отдал честь. Такой мгновенный переход от музыки к службе 
вызвал у меня улыбку.

Я вошел в помещение. Здесь творилось что-то невероятное - не воинская часть, а 
консерватория. Играли буквально в каждой комнате. Даже дежурный, склонившись 
над 
аккордеоном, старательно подбирал какую-то мелодию.

- Вы что, к концерту готовитесь? - спросил я, когда он повел меня к начальнику 
штаба.

- Почти, - с улыбкой ответил он. - Понимаете, наши ребята нашли на чердаке 
барака склад аккордеонов. Пусть народ поиграет.

- Правильно, - поддержал я его, зная, что через день-два для них и для всех нас 

загремит совсем иная музыка.