ласково-голубым. В это время в нем особенно отчетливо обозначались маршруты 
американских бомбардировщиков, совершавших свои челночные операции. Взлетев с 
аэродромов Италии или Франции с тяжелым бомбовым грузом, они шли на цель - 
города Германии, наносили по ним удар и продолжали свой маршрут через Польшу на 

Украину. В Полтаве совершали посадку, заправляли машины, отдыхали и 
возвращались 
на свои базы в Италию и Францию.

Однажды в ясный весенний день мы со своего аэродрома наблюдали за армадой 
"боинг-17", пролетавшей над нами. Самолеты шли дружным, плотным строем, 
поблескивая в лучах солнца. Вдруг один из них начал отставать. Ради одного 
группа задерживаться не могла. Вот он уже еле тащится, позади стелется дым. 
Очевидно, самолет был подбит над целью или у него что-то случилось с моторами.

Бомбардировщик горит. От него одна за другой стали отделяться черные точки, 
потом забелели купола парашютов.

Теперь нам надлежало организовать помощь американским летчикам. Недалеко от нас 

располагалась дивизия, которой командовал Горегляд. Я связался со своим 
коллегой, и мы разослали машины туда, где приземлялись американцы. Их было 
человек десять.

Вскоре нескольких привезли к штабу. Наши офицеры предоставили им необходимые 
удобства. Американцы быстро нашли с нами, авиаторами, общий язык, 
переговаривались как могли. Но когда собрались все вместе, кроме одного, 
которого никак не удавалось разыскать, выяснилось, что среди них есть выходцы 
из 
Западной Украины, живущие в Америке. Они и стали нашими переводчиками. После 
обеда и отдыха экипаж "летающей крепости" вылетел на нашем транспортном 
самолете 
в Полтаву. Мы пожелали ему благополучно добраться до своих.

Чудесные теплые дни, наступившие в начале апреля, торопили нас действовать.

Мы жили предчувствием торжества великой победы. Но эта радость была еще где-то 
там, за последними боями, за последним напряжением наших сил.

В Москве генеральный штаб разрабатывал план наступления на Берлин. Для этого 
были вызваны туда командующие фронтами и армиями главного направления.

Степан Акимович Красовский позвонил мне поздно ночью. Он спросил, чем я сейчас 
занят, что планирую на ближайшие два-три дня. Я доложил.

- А в Москву слетать хочешь? - вдруг спросил командующий.

- Кто откажется от такого удовольствия, товарищ генерал?

- Будешь при мне советником по истребительной авиации. Жду тебя завтра утром.

Совещание командующих было рассчитано на несколько дней, мое участие в нем 
ограничивалось одной беседой. Вечером, возвратясь в номер гостиницы, мы с 
Красовским засиделись за полночь, рассказывая друг другу о себе, о своих семьях.
 
Степан Акимович окончил ту самую Качинскую авиашколу, в которой учился и я, у 
нас было много общих знакомых. Вспоминали товарищей, мечтали о послевоенной 
жизни. Когда я рассказал Степану Акимовичу о своей дочурке, которую еще не 
видел, как-то сам по себе возник разговор о возможности слетать в Новосибирск.

- За день туда доберешься?

- На рейсовых, на почтовых, среди мешков, а доберусь! - сказал я.

- Одни сутки дома и день на обратный путь. Три дня. Уложишься?

- Да.

- Лети. Только, чур, не подводить.

- Есть, товарищ генерал!

Восход солнца я встретил в небе. Дома меня, конечно, не ждали. Марии не было, 
она ушла на почту послать мне письмо, мать держала на руках ребенка, убаюкивая.

- Чей это? - спросил я.

- Да это же твоя дочь!

Я принял из рук матери теплое розовое тельце, прижал к груди. Перехватило