недавних боях.

Я поторопился на автомашине к дымящимся обломкам. На окраине Бунцлау лежали они 

- по одну и другую сторону речушки. Наш летчик, очевидно, потерял сознание при 
ударе о "мессершмитт", немецкого - рассекло винтом.

Железные кресты фашистского аса были обагрены кровью. Его закопали здесь же, на 

месте падения. Нашего мы увезли, чтобы похоронить на своей земле.

...Весна была близко. Небо в тот день цвело синевой... А мы хлопотали о 
похоронах. 
Скорей, скорей надо кончать эту войну!

Наши войска, уступив немцам вторую половину Герлица, прочно закрепились на 
своих 
рубежах, и наступило затишье. "Тигр" имел право на время примолкнуть. Я 
возвратился в штаб.

За время моего отсутствия аэродром основательно улучшили. Выложенный кирпичом 
просвет между асфальтированными полосами автострады сделал его совсем удобным. 
Вокруг него стояли, окопавшись, батареи малокалиберной зенитной артиллерии. 
Непреодолимой оставалась проблема заграждения, которое вынуждало поток машин 
идти в объезд. Грузовики, обозы мирились с этим положением: они останавливались 

перед планерами и съезжали в грязь. Но когда к фронту шли танки...

Однажды какой-то отчаянный парень подмял гусеницами все наши заграждения, 
раскрошил несколько планеров и прогремел по автостраде. В это время садился 
самолет. Свернув в сторону, чтобы не разбиться о танк, он поломал винт, но, к 
счастью, не скапотировал.

Аэродром на автостраде нас выручил в трудное время, но принес и немало 
неприятностей. Активность наших истребителей в дни боев за Герлиц вынудила 
немецкое командование усиленно разыскивать нашу близкую к фронту таинственную 
базу.

Однажды в феврале возле аэродрома был схвачен фашистский диверсант, 
спустившийся 
с парашютом. На допросе он сразу раскрыл свои карты. Его выбросили для того, 
чтобы он разведал, где мы находимся. Затем над базой начали изредка пролетать 
воздушные разведчики. Они, конечно, интересовались и продвижением войск по 
дороге и, без сомнения, загадочным аэродромом.

...Это был день напряженной учебы: посылая в воздух парами молодых и опытных 
летчиков, мы отрабатывали прицельную стрельбу и бомбометание. В небе 
беспрерывно 
гудели наши самолеты, а зенитчики тем временем благодушно сидели в своих 
землянках. Как тут услышишь противника, если над батареями кружат наши? Чужие 
звуки вплелись в привычный гул... Заметили поздно. По двухмоторному 
"мессершмитту" 
стрельнули лишь вдогонку.

Строгую нотацию зенитчики получили и от меня и от своего начальства, но этим 
своих дел мы не поправили. Где-то в штабах немецкого командования наш аэродром 
уже обозначался как объект для удара. Правда, понадобилось, очевидно, еще одно 
подтверждение: на второй день разведчик повторил полет по вчерашнему маршруту. 
На сей раз зенитчики постарались, и он домой не вернулся. Но его донесения уже 
действовали против нас.

В воздухе как раз был Сухов с четверкой. Самолеты, развернувшись вдали от 
аэродрома, приближались к нашему полигону. Гул моторов, наблюдение за своими 
отвлекли наше внимание, и появление "фокке-вульфов" для всех оказалось 
неожиданностью. Они сбросили так называемые ротативные бомбы, то есть целые 
контейнеры, начиненные маленькими бомбочками. Кое-кто из нас успел спрятаться в 

укрытие; кого тревога застала на летном поле, тот лег. Побежал только Цветков: 
близко была щель... Осколок попал ему прямо в спину и сразил его. Маленький 
кусок 
металла оборвал жизнь нашего летчика на немецкой земле.

Сухову понадобилось несколько минут, чтобы набрать высоту, и он все-таки успел 
свалить одного "фоккера". Самолет упал здесь же, возле аэродрома, вместе с 
летчиком.

С этого дня мы установили беспрерывное дежурство истребителей. Аэродром стал 
необычным не только своим летным полем, но и тем, что на него почти ежедневно 
налетали немцы, оставляя здесь своих "фоккеров".