окончить. Но есть и другое условие: "имеющие специальность токаря, слесаря или 
столяра".

Огорченный, я брел по улицам. Значит, с моей специальностью в летчики я никогда 

не попаду! Прощай, моя мечта!

Лазая по крышам, я каждый день думал о том объявлении, о своем терзающем душу 
намерении. Как же быть? Чтобы попасть учиться на слесаря или токаря, нужно 
встать на учет на бирже труда, которая была главным распределителем рабочей 
силы 
по предприятиям. Предприятий в городе было в то время мало, а безработной 
молодежи - тысячи! И все же я, как только закончился летний сезон, встал на 
учет 
на бирже труда и начал каждый день ходить в эту прокуренную, всегда битком 
набитую комнату - отмечаться.

Родители, которым я больше не напоминал о своем стремлении стать летчиком, в 
это 
время уговаривали другого моего дядю, бухгалтера, устроить меня учеником 
счетовода. Такая "интеллигентная" профессия для многих была, конечно, вершиной 
мечтаний. Мне она не подходила, я признавал лишь то, что открывало дорогу в 
авиацию. И я решительно отказался. Это привело к новым ссорам из-за меня.

Время шло. Я снова работал летом кровельщиком, а зимой учился в школе. В 1928 
году окончил седьмой класс. Биржа труда ничем не помогла мне.

Наступил первый год первой пятилетки. Новосибирску, в то время еще маленькому 
городку, вчерашнему Новониколаевску, в этом пятилетнем плане отводилось одно из 

ведущих мест. Здесь быстрыми темпами начали строиться крупные заводы. За 
широкой 
Обью, в степи, рядом с деревенькой Кривощеково, закладывался огромный завод 
"Сибкомбайн" (теперь он называется "Сибсельмаш"). Молодежь радостно вздохнула: 
дорога всем безработным - на новостройку, а бирже труда, этому атрибуту старого 

мира, пришел конец!

Кадры рабочих для нового гиганта машиностроения готовились в ФЗУ. Среди трех 
тысяч первых "фабзайцев" оказался и я. Меня зачислили в слесарное отделение.

Давний план медленно, но верно осуществлялся. Я торжествовал. Но мое появление 
дома в форме фабзавучника вызвало упреки. Большой нашей семье мой заработок 
кровельщика был лучшей поддержкой, чем стипендия фабзавучника.

- Нахлебник! - обругал меня как-то отец.

Я остолбенел, хотя он говорил горькую правду. Чтобы не быть семье обузой, я 
собрал однажды свои нехитрые пожитки и покинул дом. Дом, где родился и рос.

Здесь оставил я свое детство и решительно шагнул в захватывающие и трудные годы 

юности. Оказалось, что в тот день я покинул родной дом навсегда.

Устроился жить в общежитии. Его четырехэтажное здание стояло на самом краю 
соцгородка. Выйдешь из дверей - перед тобой степь, уходящая к горизонту. 
Посмотришь правее - за Обью синеют таежные леса.

Трудными были годы учебы в ФЗУ. Стипендия маленькая, от родителей помощи 
никакой. Зима, сибирский мороз такой, что кажется, звенит воздух, а на ногах 
ботиночки, стоптанные летом. В них же надо и на лыжах походить часок-другой...

Распорядок дня у меня был свой, и очень жесткий. До четырех часов дня - учеба в 

ФЗУ, вечером - в машиностроительном институте при заводе. А после - по 
поручению 
комсомола шел в кружок рационализаторов и изобретателей. Эту нагрузку мне дали 
потому, что я подал несколько предложений по улучшению производства.

В нашей комнате жили шестнадцать человек. И в соседних не меньше. Продукты 
получали только по карточкам, и их, конечно, всегда не хватало.

На первом этаже под нами был хлебный ларек, который постоянно дразнил запахом 
свежего хлеба. Как только к ларьку подъезжала подвода, мы всей комнатой с 
грохотом мчались по лестнице вниз. Нужно было спешить, чтобы нас не опередили 
другие. За разгрузку хлеба нам перепадала одна-другая буханкя.

В самодельном кипятильнике мы кипятили воду и блаженно запивали ею свежий хлеб.

Жизнь в коллективе крепко сдружила нас. С первых дней учебы в ФЗУ я близко