траншеями горят немецкие танки и бронетранспортеры, подожженные артиллерией и 
ИЛами. Рязанов то и дело вызывает группы штурмовиков, а я - своих истребителей 
для прикрытия поля боя. Наши самолеты поливают свинцом цепи вражеской пехоты.

Да, немцам нынче приходится несладко.

Вечером, возвратясь в штаб, я часами просиживаю за бумагами, обсуждаю разные 
вопросы с Д. К. Мачневым, Б. А. Абрамовичем и своим заместителем Л. И. 
Гореглядом. Надо осмыслить события дня, разрешить назревшие проблемы. Когда 
забываешь о том, что ты находишься в хате поляка, все кажется обыкновенным, но 
чуть отвлечешься от фронтовых забот, сразу осознаешь, что тебя окружает 
"заграница": недалеко отсюда замок графа Тарновского, женский монастырь, на 
улочках вывески над частными магазинчиками, среди тополей и вязов высоко к небу 

вознес свой крест старый костел.

Дома тоже всюду видишь приметы иного, незнакомого мира. В моей комнате резная 
деревянная кровать, крашеные длинные скамейки. На стенах херувимы и бумажные 
розы.

Хозяин дома, где живем мы с Леонидом Ивановичем Гореглядом, допоздна сидит на 
завалинке. Когда мы проходим мимо, он молча провожает нас изучающим взглядом. 
Адъютант уже кое-что разузнал о нем и рассказал мне. Поляк воевал на фронте, 
был 
в плену, отморозил пальцы ног. Ходить ему трудно. Его поведение понятно: 
бывалый 
солдат присматривается к нам. Буржуазная пропаганда распространяла о нас, 
советских людях, всякие небылицы, пугала народ.

В селах рядом с Мокшишувом стоят танковая часть и госпиталь. Летчики тянутся к 
соседям: там в клубах устраивают танцы, бывает много девушек. К вечеру молодые 
парни заметно веселеют, надевают новую форму. Да, здесь, в Мокшишуве, во всей 
нашей жизни чувствуется дыхание приближающегося праздника. Это предчувствие 
большой радости испытывают все.

Сидя вечером в комнате, еще раз осмысливаю события прошедшего дня. Приподнятое 
настроение сразу угасает, когда думаю о тех наших летчиках, которые в этот 
тихий 
и лунный вечер лежат где-то на госпитальной койке.

Внезапно пришло на память, что судьба одного нашего самолета вот уже больше 
недели неизвестна. Еще когда вылетали с предыдущего аэродрома, одна подбитая 
"кобра" села на поле, северо-западнее Львова. Приземляясь, самолет подломил 
"ногу". Узнав об этом, мы послали туда штурмана эскадрильи Лиховида, техника и 
механика, чтобы организовали эвакуацию машины. Прошла неделя, но от команды не 
поступило никаких сообщений.

Вспомнив сейчас об этом, я позвонил Абрамовичу. Он тоже очень обеспокоен 
неизвестностью, но ничего нового сказать не смог. Только повторил, что 
несколько 
дней назад туда послан усиленный отряд из пятнадцати человек.

- Надо бы всех возвратить домой к восемнадцатому, - сказал я.

- Будем надеяться, что вернутся, - ответил Абрамович.- Праздник настоящий, 
когда 
все в сборе.

И он, оказывается, думает о празднике. Да, ведь через недельку - День авиации!

Наутро те же заботы. Я уезжаю на передний край, летчики с рассвета остаются у 
своих машин. Сандомирский плацдарм превратился теперь в главное поле битвы на 
этом участке фронта, а наш аэродром расположен поблизости от него. Вместе с 
пехотой и артиллерией мы отстаивали эту Малую землю - самый западный рубеж 
фронта.

День авиации, 18 августа, мы отметили торжественным построением. Зачитали 
приказы по дивизии. Многие солдаты и командиры были награждены медалями, 
получили благодарности. Потом часть летчиков ушла на задание, а остальные стали 

выполнять тренировочные полеты над аэродромом.

Главные торжества откладывались на вечер, когда действительно все возвратятся 
домой. После праздничного ужина молодежь ушла на танцы, казармы опустели. В 
селе 
звучали песни, музыка, хотя в окнах домов не светилось ни одного огонька.

В воздухе время от времени пролетали вражеские разведчики. Где-то далеко 
всплескивали зарницы - то ли рвались бомбы, то ли вели огонь артиллерийские 
батареи.