даешься, как быстро изменилась обстановка на фронте. Львов, за освобождение 
которого началась эта битва, уже далеко позади. Нам даже не пришлось пролететь 
над ним, мы пошли севернее.

Вот мы уже и на польской территории, за границей. Пролетая над незнакомой 
местностью, внимательно изучаем ее приметы. Здесь все как-то настораживает. 
Теперь летчики опасаются вынужденных посадок и на освобожденной от гитлеровцев 
территории. Никто не знает, чем его встретит лес, как отнесутся к нему в 
деревнях. Но такое положение существовало лишь некоторое время, сама жизнь 
вскоре изменила его. Она раскрыла многое, ранее неизвестное нам, определила 
наши 
взаимоотношения с местным польским населением.

Случай, происшедший с летчиком соседнего истребительного соединения, стал 
известен каждому нашему авиатору. Никто не сомневался - мы вступили на братскую 

землю. Вот эта история.

Андрей Качковский возвращался с боевого задания на поврежденном самолете и 
заботился в эти минуты только о том, чтобы перетянуть через реку Сан. Там, за 
рекой, как видел летчик на своей карте, была советская земля, а здесь, по эту 
сторону реки, польская. Он не боялся этих неведомых деревень с длинными 
соломенными крышами, не опасался людей, убиравших хлеб на своих узеньких нивах, 

но все-таки не хотел очутиться в незнакомой обстановке и всеми силами стремился 

добраться до своих.

. ...Когда Качковский пришел в себя после удара о землю, он прежде всего 
подумал о 
том, что река позади него, припомнил, что крылья самолета задевали за ветки 
лозы, росшей по нашему берегу Сана.

К его самолету сбежались люди. Они были в холщовых штанах и рубахах, в 
соломенных шляпах, с косами и граблями в руках. Он настороженно смотрел на них 
из своей кабины и не знал, что делать. К нему приблизился один из этих людей и 
окликнул на непонятном языке. Качковский почувствовал что-то неладное. Он 
взглянул на карту, лежавшую перед ним на коленях, и понял, что приземлился на 
польской земле. Он сидел и думал, как ему поступить, а люди, увидев, что летчик 

пришел в себя, поднялись на крылья, открыли кабину и, ласково улыбаясь, взяли 
пилота под руки, помогли ему выбраться из кабины.

Всей гурьбой они повели его в деревню, устроили на ночлег, предложили сменить 
белье, верхнюю одежду, чтобы постирать и привести в порядок, радушно угостили. 
У 
самолета выставили вооруженную охотничьими ружьями охрану. Проснувшись утром, 
он 
увидел возле себя чистые, выглаженные вещи, а во дворе - целую толпу любопытных 

ребятишек.

Днем в поле у истребителя сел ПО-2. Это из полка прилетели за Качковским. Все 
село провожало двух советских авиаторов - они были для них первыми посланцами 
нашего народа, и поляки отнеслись к ним с искренним гостеприимством и радостью. 

Кабину ПО-2 завалили яблоками, забросали цветами.

...В первых числах августа наши наземные войска с ходу форсировали Вислу, 
заняли 
плацдарм на западном ее берегу и закрепились там. Мы своей дивизией 
переместились за Сан, а через несколько дней два полка перебазировались на 
аэродром, расположенный в нескольких километрах от Вислы. Штаб на 
продолжительное время расквартировался в деревне Мокшишув.

Наступление наших войск, которое можно были сравнить только с могучим разливом 
половодья, приостановилось. Совсем недавно, в июле, войска фронта стояли перед 
Львовом, а в начале августа мы уже летели на прикрытие своих переправ через 
Вислу. Танки своими стальными плечами раздвигали тесноватый сандомирский 
плацдарм.

В эти дни я с утра до вечера находился на КП вместе с командиром корпуса 
штурмовиков Рязановым. Авиации противника в воздухе стало меньше. Наши 
истребители, перелетев за Вислу, теперь больше всматриваются в землю, чем в 
просторы неба: надо помогать пехотинцам отражать контрнаступление немцев. Враг 
основательно напуган - от Вислы до самой Германии уже нет таких больших водных 
преград - и знает, что предвещает ему сандомирский плацдарм.

Около нашего КП беспрерывно бьют пушки. Проводив группы на цель, я наблюдаю за 
расчетами, мечущимися в дыму и пыли, "богу войны" работы хватает. Перед