помочь 
мне быстро и организованно перебросить полки из тыла на далекий фронт.

- Знакомься с делами. Завтра полетишь к командующему армией на доклад.

- Есть! - ответил я, по-прежнему чувствуя его своим командиром.

Дома мне надо было прежде всего решить личный вопрос: как быть с Марией? Водить 

с собой жену на фронте означало делать то, за что приходилось осуждать других. 
Я 
не мог этого допустить и заблаговременно предпринял некоторые шаги. В частности,
 
я обо всем написал своим родным. Между ними и женой наладилась переписка. И 
Мария внутренне была уже готова к разлуке с фронтом, со мной, к жизни в 
глубоком 
тылу. Она даже не упрекнула меня, когда я вскоре после нашего разговора принес 
ей документы о демобилизации из армии и проездной билет до Новосибирска.

Жена понимала, что военное время обязывало такие отъезды устраивать быстро, 
почти молниеносно. Всеми мыслями я уже был на фронте, на новой работе, а все 
заботы о Марии, готовящейся стать матерью, перекладывал на свой далекий 
родительский дом.

В тот же вечер на станции Верхний Токмак я посадил Марию на поезд. Пока он не 
отошел, я стоял у окна вагона, смотрел на жену и невольно думал о том, как 
снова 
круто меняется моя жизнь. Мысленно я видел Марию уже там, в домике над Каменкой,
 
где прошло мое детство.

Поезд тронулся.

Когда мы снова с ней встретимся?..

Командующий воздушной армией генерал В. А. Судец прежде всего выслушал доклад о 

состоянии дивизии, а потом начал беседовать со мной. Его вопросы были 
лаконичными и конкретными. Он имел ясное представление о боеспособности нашей 
гвардейской дивизии и заботился лишь о том, как лучше разместить полки на 
аэродромах, чтобы обеспечить гибкое и четкое руководство ими в бою.

Наконец план перелета был утвержден. Покидая штаб армии, я с особой силой 
почувствовал, какая большая ответственность легла на мои плечи. Три полка! Надо 

было быстро перебросить их из-за Днепра к Днестру, на рубежи будущих сражений. 
Это требовало от меня энергии, предусмотрительности и решительных действий.

Эскадрильи должны были пройти намеченный маршрут с одной посадкой, а батальоны 
аэродромного обслуживания, технический состав и штабы отправлялись поездом. 
Приказ о перелете был подписан, когда мы с Дзусовым находились еще в штабе 
армии.

Возвратившись на аэродром, я застал все полки в сборе. Сотни самолетов наших и 
других частей - истребители, бомбардировщики, штурмовики - крылом к крылу 
стояли 
вокруг взлетной полосы, готовые ринуться в бой. Какая красота и сила! И я с 
грустью вспомнил, что было здесь осенью 1941 года. Была бы у нас тогда такая 
авиация, то не маячили бы сейчас перед глазами руины городских кварталов, 
заводов и верфей.

Среди летчиков моего родного полка - все они собрались у машин, с нетерпением 
ожидая разрешения подняться в воздух, - был один новичок. Он стоял как-то 
обособленно, словно чужой. Я направился прямо к нему. Он не выдержал и бросился 

мне навстречу. Мы крепко пожали друг другу руки. Нас окружили летчики. Они с 
явным недоумением смотрели на эту сцену. Молодой летчик только что прибыл в 
полк, а я обращался с ним, как с ветераном. Они не знали, что старший лейтенант 

Вахненко раньше их начал службу в этом полку, что, будучи авиатехником, он 
испытал с нами всю горечь первых дней войны. Пришлось рассказать об этом 
однополчанам. Я умолчал лишь о том, как Вахненко просился на учебу, как, 
окончив 
школу, рвался в родной полк и не мог добиться этого. Его послали на фронт, но в 

другую часть. Там он воевал и был ранен. Выйдя из госпиталя, Вахненко разыскал 
меня в Москве, и я помог ему вернуться в родную семью. А теперь вот мы 
встретились снова.

В тот же день мы посвятили молодого летчика в гвардейцы. Он поблагодарил за