- Жену? - удивился генерал, пристально посмотрев на меня.

- Будущую жену, товарищ генерал.

- Хорошо, - сказал он. - Дам тебе свой самолет. Путь-то не маленький. Еще 
заморозишь свою любовь!

Я был счастлив от такого доброго отношения к себе. Полк Морозова находился где-
то в районе Чаплинки.

Я всматривался в забеленную легким декабрьским снежком ровную степь и под 
однообразный напев мотора думал о встрече с Морозовым.

Я хорошо помнил его по Кишиневу. Это он в первый день войны над Кишиневом сбил 
один немецкий самолет, а другой таранил и благополучно приземлился на парашюте. 

Теперь, спустя почти два трудных военных года, оживали в памяти встречи с 
Морозовым в Тирасполе, Григориополе...

В его полку народ был боевой, истребители опытные. Однако эскадрилья Аллелюхина,
 
севшая на подобранную для "охоты" площадку, действовала не особенно блестяще. 
Сейчас она подменялась эскадрильей Лавриненкова.

С Морозовым мы встретились в жарко натопленной землянке. Южная вьюга знакомо 
свистела за окошком.

Мы вспомнили солнечный зеленый Кишинев, палаточный городок у Григориополя, 
наших 
общих друзей. Морозов прошел с ними много дорог, называл, кто и где служил 
теперь, кто и на каких рубежах битвы погиб.

- В живых осталось мало, мы ведь побывали и в боях под Сталинградом, - сказал 
Морозов и вдруг спросил: - Не летал на "харикейнах"?

- Не летал. Бог миловал, - ответил я.

- Скажи спасибо своему "богу"! - засмеялся майор.- А нас он наказал. Англичане 
сняли их с вооружения в войсках, которые стояли в Африке, как устаревшие, 
передали нам. Они прибыли к нам в серо-желтой окраске, под песок пустыни. 
Скорости нет, оружие слабое...

- У вас был такой молодой и уже совсем седой лейтенант, - вспомнил я одного из 
тех, с кем виделся в последний мирный вечер.

- Да, был. Там же погиб, на Волге, - ответил Морозов, так и не назвав мне ни 
его 
имени, ни фамилии.

Меня охватила грусть. Был человек, очень много переживший, умный, храбрый, 
поседевший в юности от испытаний, выпавших ему. Его рассказы о себе, его образ 
сохранились в моей памяти и еще долго будут жить. "Седой лейтенант" - это 
звучит 
так необычно. Седина в двадцать пять лет...

На второй день Морозов проводил меня в обратный путь, после того как я в 
беседах 
оставил на этом степном аэродроме, выглаженном ветрами, все то, что знал, что 
мог отдать летчикам из своего скромного опыта "свободной охоты". То, что мы, 
два 
ветерана Великой Отечественной войны, сошлись на третьем ее году в степи под 
Херсоном и вспомнили всех своих друзей, поделились своим сокровенным опытом 
фронтовой жизни, взглядами на события, на наше родное дело - авиацию, имело для 

нас обоих большое значение. Казалось, что мы остановились вдвоем на высоком 
горном перевале, оглянулись назад, на пройденный трудный путь, и смело обратили 

взор к новым нелегким дорогам.

Я возвратился в Асканию-Нова. Там на аэродроме стоял мой единственный самолет. 
Через несколько минут я взлетел. Пронесясь над вольерами, в которых паслись по 
молодому снежку уцелевшие обитатели заповедника, взял курс на Черниговку.

Петухи возвещают рассвет.

Детские голоса и следы по снежку заставляют вспомнить детство, школу...

Вчера были вылеты, бои, под крыльями бурное море. Сегодня вокруг тихое степное 
село, спокойствие обыкновенной, трудовой жизни.