в штаб ВВС в Москву.

В воздухе, над линией фронта, я раньше не раз слышал фамилию ведущего группы 
Лавриненкова. Он служил в другом полку и часто сменял нас на прикрытии наших 
войск. Имя летчика, часто звучавшее в эфире, запоминается крепко, потом оно как 

бы само по себе живет в памяти, требуя новых и новых подробностей о нем. Позже 
к 
нам в полк дошла и почти легендарная история этого летчика. На конференции я 
познакомился с Владимиром Лавриненковым. Здесь легенда ожила для меня в его 
правдивом рассказе.

Мы обедали, ужинали все за общим столом, деловые беседы сменялись 
воспоминаниями. Там я увидел этого скромного, молчаливого, державшегося как-то 
в 
стороне капитана, имя которого в эти дни было самым популярным среди летчиков. 
Эту славу он добыл не только своими воздушными боями, которых он провел десятки,
 
но и героическим поступком.

Лавриненков тоже пострадал от немецкой "рамы" - воздушного разведчика и 
корректировщика "фокке-вульф-189". Он атаковал ее над рекой Миус, там же, где 
пострадал Березкин, когда во время атаки столкнулся с ней. "Рама" свалилась на 
землю, а за ней на парашюте и Лавриненков. При раскрытии парашюта оторвало 
пистолет. На немецкой территории его схватили солдаты, что называется, "за 
ноги". При нем не было ни орденов, ни документов - только в кармашке 
гимнастерки 
последнее письмо из дому.

- Лавриненкоф? Это фамилия нам известно, - обрадовался производивший допрос 
немецкий офицер.

Капитан, конечно, отрицал, что это его фамилия. Но у немецких разведчиков 
нашелся альбом фотографий летчиков, среди которых легко можно было узнать 
характерное, бровастое лицо Лавриненкова. Отпираться дальше было невозможно. На 

летчика навалились с расспросами о дислокации, о боевых машинах наших полков. 
Говорить об этом или не говорить - полностью зависело от Лавриненкова, его 
идейной стойкости, убеждений. Он молчал. Его били. Он молчал.

В простой хате донецкого села, где происходил этот допрос, применялись методы 
гестаповского застенка. Но они не сломили стойкости летчика-коммуниста. Немцам 
не оставалось ничего другого, как отправить Лавриненкова в глубокий тыл. Авось 
там развяжут ему язык ужасы концлагерей и изощренные пытки. Но на всякий случай,
 
чтобы расположить летчика к себе своим обхождением, Лавриненкова и еще одного 
нашего летчика-штурмовика направили в тыл не этапным порядком, не в товарняке, 
а 
в купе пассажирского вагона, за компанию с немецкими офицерами, ехавшими домой 
в 
отпуск.

И Лавриненков решил твердо: бежать, обязательно бежать, удача или гибель - все 
равно. Нужен был только момент. А его можно было выбрать лишь ночью.

Вот и наступила уже последняя ночь. Поезд подходил к Одессе. Конвоиры, поставив 

на колени и открыв свои набитые бутылками и консервами чемоданы, увлеклись едой.
 
Автоматы отложены в сторону. Лавриненков и штурмовик сделали вид, что крепко 
спят. Штурмовик все время держался за гимнастерку Лавриненкова, чтобы по 
первому 
его движению броситься вместе с ним. Дыхание сдавливалось, прерывалось 
непреодолимым волнением.

Пировавшие за столиком о чем-то заспорили. Вот они оба наклонились к чемодану, 
что-то пересчитывая и укладывая.

Настала долгожданная минута. Лавриненков стукнул по чемодану. Все, что было в 
нем, полетело на конвоиров. Крик в купе. Советские летчики выбросились из 
вагона 
на полном ходу поезда. Удар о землю, кувыркание. Выстрелы, вспышки огня, свист 
пуль. Поезд отправился дальше.

В деревне летчики обменяли все, что было на них и при них, на простую одежду и 
побрели на восток. Не скоро они, заросшие бородами, в лохмотьях, попали в один 
из местных партизанских отрядов и стали его бойцами. Через некоторое время их 
перевезли на самолете через линию фронта, и они возвратились в часть. Здесь 
должна была начаться проверка заподозренных в таком "легком" бегстве из плена.