Я решил одну эскадрилью посадить у самого Сиваша, в Дружелюбовке, и установить 
там дежурство. С появлением на горизонте немецких бомбардировщиков дежурное 
звено должно было взлетать "по-зрячему".

А с основного аэродрома мы вели наблюдение за воздухом с помощью радиолокатора. 

Он позволял обнаруживать вражеские самолеты задолго до подхода их к линии 
фронта.

Как только планшетист докладывал о появлении противника, я выпускал сигнальную 
ракету и дежурная эскадрилья немедленно поднималась в воздух. В назначенный час 

она была уже над Сивашем. Эскадрилью, расположенную в Дружелюбовке, за 
исключением звена, взлетевшего "по-зрячему", я нацеливал командой по телефону. 
Если я сам не вылетал на задание, то руководил боем по радио, ориентируясь в 
обстановке с помощью локатора.

Эскадрилью, выдвинутую на площадку у Сиваша, возглавлял ветеран полка Аркадий 
Федоров. С основного аэродрома группы водили в бой Речкалов, Клубов и Еремин - 
тоже испытанные командиры и закаленные воздушные бойцы.

Мы, таким образом, отказались от непрерывного патрулирования с рассвета до 
темна. Зато в нужный момент над Сивашем появлялись крупные силы наших 
истребителей и успешно отражали налеты врага. Летчики эскадрильи Федорова 
использовали даже вечерние сумерки, чтобы выскочить со своей площадки и 
перехватить немецких бомбардировщиков.

На наши переправы бомбы больше не падали. Зато в Сиваш падали горящие "юнкерсы".


В плохую погоду, когда над Сивашем в воздухе было спокойно, я уходил с 
Голубевым 
на "охоту" в море.

Низкие облака, не позволяющие авиации действовать на линии фронта, не мешали 
немецким самолетам поддерживать связь Крыма с Одессой, а нам с Голубевым - 
"охотиться" за ними. Когда надвигалась осенняя хмарь, мы радовались ей: лишь в 
такой день мне можно было надолго оставить полк. При такой погоде, предполагал 
я, над морем свободно разгуливали немецкие самолеты. Подвесные бачки у наших 
самолетов позволяли нам с Голубевым искать их далеко от берега.

Серая, промокшая земля, пустынные, раскисшие дороги, словно обезлюдевшие села. 
Чаплинка, Калончак, Скадовск, Тендеровская коса с белыми песками. И вот под 
нами, совсем близко бурное, с пенными загривками на гребнях волн, такое же 
серое, как и нависшие над ним облака, вечно живое море.

На бреющем у самой воды нам нужно лететь долго, забыв о земле. Только где-то 
там, над морем, мы сможем случайно напасть на вражеский самолет, а для этого 
надо походить немало времени, доверясь машине, себе. Нам только бы увидеть 
самолет противника. Где проходит один, там курсируют десятки. Маршрут между 
Саками и Одессой обязательно существует! По суше связи уже нет.

Я приучил себя к морю еще на Кубани, потом летал у Таганрога, Осипенко, 
Мариуполя. Но, взглянув сейчас на него, вниз, я думаю о его глубине, о том, что 

берег в случае чего нам ничем не поможет. Спокойствие поддерживает во мне ровно 

гудящий мотор, застывшие стрелки приборов. Но сказать "приучил" - это слишком 
категорично. Каждый раз, когда я смотрел за борт и видел темное, штормовое море,
 
я на какие-то секунды отключался от восприятия звуков мотора - меня всего 
поглощала страшная стихия воды. Усилием воли я избавлялся от ее "магнетизма", 
возвращался к надежному мирку своей кабины, к стрелкам приборов. Но теперь в 
первые секунды мне казалось, что и мотор гудит не так, как раньше, и стрелки 
угрожающе сдвинулись к критическим пределам... Нужно было некоторое время, 
чтобы 
снова проникнуться уравновешенной мощной силой машины. Несколько слов, 
обращенных к Голубеву, его ответ приносили ощущение обычности нашего полета.

Берег давно остался позади. Чтобы обнаружить предполагаемый маршрут пролета 
вражеских самолетов, мы начали бродить над морем, то и дело меняя курс.

И вдруг... Он шел левее и чуть выше нас, под самыми облаками. Это был крупный 
трехмоторный "юнкерс-52".

Прижимаясь к воде, я подкрался к нему очень близко, но он никак на это не 
реагировал. Экипаж бомбардировщика, видимо, и не предполагал, что в такую 
погоду 
над морем могут оказаться наши истребители.