землю и перевернулся, я думал о Краеве. Самоустранившись от выполнения боевых 
заданий, он совсем перестал чувствовать машину и растерял летные навыки. А 
когда-то, говорят, летал неплохо. Да. Краев уже не летчик. И войны с ее 
напряженными боями, опасностями и кровью он, по существу, не знает. А как такой 

человек может руководить боевой деятельностью полка?!

На место происшествия вскоре прибыл Дзусов. Выслушав мой доклад о случившемся, 
он, видимо, успокоился тем, что Краев получил лишь легкие ранения.

- Ну, как, не сердишься на меня за прошлый разговор насчет прикрытия? - спросил 

комдив.

- На начальство, товарищ полковник, сердиться нельзя - во всяком случае, вслух.

- Это правильно, - с улыбкой отозвался он. - Но вот за последний бой 
кавалеристы 
сердечно вас благодарят. Молодцы! Хорошо разделали "юнкерсов".

Вдруг он задумался, помолчал немного и продолжал:

- Значит, Краев в госпитале. И видимо, надолго туда попал. Что ж, принимай полк 

и командуй.

Узнав о приказе комдива, летчики потянулись к штабной землянке. Мне было 
приятно 
оттого, что каждый из них крепким рукопожатием или простым словом старался 
высказать свое искреннее желание во всем поддерживать меня. В эти минуты я 
особенно хорошо осознал, какие большие обязанности, пусть хотя бы на время, 
возлагает на меня новая должность.

Но размышлять было некогда. Требовалось немедленно отправить группу на боевое 
задание в район Мелитополя. Там нашим войскам удалось, наконец, преодолеть 
очередной оборонительный рубеж противника. Наступление возобновилось.




Жизнь с нами


Полеты, бои, занятия, штабные хлопоты... Обычная наша фронтовая жизнь. А где-то 

далеко Новосибирск. Там мои родные, там мир моей юности. Каждая весточка из 
дому 
возвращала мои мысли к домику над Каменкой. По редким письмам, поступающим 
оттуда, я старался составить себе представление о жизни в глубоком тылу. Жилось 

там всем несладко. Изнурительный труд для фронта, невзгоды быта и, конечно же, 
постоянные тревоги за близких, за нас, которые все время находятся под огнем. Я 

знал, как тяжело сейчас моей матери. Она осталась одна с младшим сыном-
школьником. И хотя я отсылал им все свои деньги, жили они впроголодь. Зимой 
прошлого года умерла бабушка. Только теперь, став взрослым, я понял, какой это 
был чудесный человек. Всегда спокойная, сильная, она держала весь дом в 
разумной 
строгости. Мы, мальчишки, уважали ее и слушались. У меня навсегда останется в 
памяти образ этой замечательной русской женщины-крестьянки.

В последних письмах матери я перестал спрашивать о брате, пропавшем без вести. 
О 
нем мне стало известно больше, чем знали дома.

Еще в Краснодаре, в кулуарах суда над предателями народа, ко мне подошел какой-
то незнакомый сержант и спросил:

- Вы Покрышкин?

- Да.

- У вас был брат Петр?

"Был"? Само это слово таило в себе что-то недоброе. Рассказ незнакомца 
подтвердил мою горькую догадку. Вместе с Петром сержант находился на кадровой 
службе. Война застала их на финской границе. А дальше...

- Нас отрезали и прижали к Ладожскому озеру. Боеприпасы кончались, и мы