остановился. Немецкие конвоиры, заслышав близкую стрельбу, разбежались. А тут 
подошли наши войска. Так летчики спасли несколько сот жителей города.

Мы вдвойне гордились героями этой правдивой легенды. Ведь они были летчиками 
нашего полка. Тот паровоз, который вез советских людей на фашистскую каторгу, 
уничтожил не кто иной, как ведущий группы Иван Бабак.

Хозяйка дома, где остановился я с Голубевым, рассказывала:

- С нашего аэродрома немцы этой весной на Кубань летали. Сперва были нахальные, 

дерзкие, потом приутихли немного, а позже и совсем носы повесили. Утром перед 
выездом на аэродром все молились, причитали, чтобы смерть их миновала. А 
вечером 
не все возвращались домой. Уцелевшие напивались допьяна, безобразничали, а 
утром 
снова молились. Услышали мы от нее и о подвиге знаменитого сталевара Макара 
Мазая. Он отказался плавить металл для наших врагов, и его расстреляли. Мы 
долго 
обсуждали мужество Мазая. Настоящий советский человек. Свои руки, искусство 
сталевара он не отдал на служение врагу.

Мы уже летали за Осипенко на штурмовку отступающих войск. Снова прикрывали в 
море баржи - они теперь держали путь к городу Осипенко. Там тоже должен 
высадиться десант, чтобы "оседлать" дороги. Немецкая авиация, базирующаяся уже 
где-то за Днепром, начинает оказывать сопротивление. Группа наших истребителей, 

возглавляемая Клубовым, встретилась с "юнкерсами" и провела блестящий бой. 
Клубов выполнил здесь тот самый прием, которым пользовался я на Кубани: он 
повел 
в скоростную атаку свою группу против трех эшелонов немецких бомбардировщиков и 

расстрелял трех "юнкерсов" за один заход. Его напарники Жердев, Сухов повторили 

наглядный урок командира. Шести "юнкерсов" недосчитывались на этот раз немцы. 
Они сгорели в полях у Осипенко, куда мы вскоре и перелетели.

Все эти дни я замещал заболевшего Краева. Забот и хлопот у меня, естественно, 
прибавилось. Приходилось не только командовать полком, направлять его боевую 
деятельность, но и решать вместе с замполитом Погребным многие другие 
немаловажные вопросы.

Однажды ко мне подошел инженер по вооружению капитан Жмудь.

- Разрешите, - говорит, - обратиться по личному вопросу.

На нем лица не было, бледный, осунувшийся, даже руки дрожат. Я сразу догадался, 

о чем он меня попросит. Вчера наши войска освободили Ногайск. А там перед 
войной 
жили родители, жена и дети инженера. Он ничего не знал о них.

Очевидно, они остались в оккупации. Я тоже полагал, что это так, но очень не 
хотел, чтобы инженер сам узнал страшную правду о гибели своих родных и близких. 

Мне было жаль этого замечательного человека. А на радостную весть ему трудно 
было рассчитывать. Ведь в Таганроге, Жданове и Осипенко немцы уничтожили всех 
евреев. Ногайск стоит на той же большой дороге.

Но, подумав, решил, что мой отказ будет еще более бесчеловечным.

- Что ж, дорогой, - сказал я инженеру, - если такая беда случилась, ее уже не 
поправишь. Надо крепиться. Бери машину и поезжай.

Он ушел, подавленный горем. И у меня защемило сердце.

Вспомнил я и о тех наших летчиках, которые были сбиты над оккупированной 
территорией. Где они сейчас, что с ними? Обязательно надо связаться с жителями 
сел, над которыми мы потеряли самолеты. Может быть, они что-нибудь знают о 
судьбе наших однополчан. Ведь в полк будут писать матери и жены погибших. А что 

мы им ответим?

В один из дней к нам приехал заместитель главкома ВВС генерал Ф. Я. Фалалеев. В 

штабе поднялся переполох. Начали срочно готовить данные, которые могли ему 
понадобиться. Я быстро восстановил в памяти, кто и где сейчас находится, какие 
задания выполняет.

Но Фалалеев оказался вовсе не придирчивым. Расспросив о положении дел в полку и