показался 
и перевязанный бинтами Березкин.

Нашлись, нашлись, дорогие мои соколята! Я крепко пожал руку Георгию Голубеву, 
обнял за плечи Славу Березкина: одна рука у него была забинтована и подвязана, 
второй он опирался на костыль. Подошел Сухов и, сверкая черными глазами, горячо 

заговорил:

- Все было так, как я рассказывал, товарищ гвардии майор. Точно! Вы тогда, 
увлекшись атакой на "юнкерса", не видели, что произошло.

Высокий горбоносый Голубев с улыбкой смотрел на Сухова. Ему не терпелось самому 

рассказать обо всем, что тогда случилось, но он из-за присущей ему скромности 
не 
решался. Да, он действительно подставил свою машину под огонь "мессершмитта", 
который атаковал меня.

- Это был единственный выход, - только и добавил Голубев к рассказу Сухова.

За такие героические поступки воинов награждали, о них писали в газетах. Но 
теперь, в разгар бурного наступления, когда летчики нашего полка ежедневно 
отличались мужеством, находчивостью и показывали образцы верности долгу, мы 
отмечали добрые дела чаще всего тостом во время ужина. Хотя Краев и не собирал 
нас к столу, как это делал Иванов, мы сами сходились все вместе - по зову 
сердец, по закону боевого товарищества.

Вот и сегодня вся наша крылатая семья была в сборе: Речкалов, Клубов, Труд, 
Табаченко, Сухов, Жердев, Олефиренко, Трофимов, Голубев, Березкин... Я сердцем 
прирос к каждому из них. Добрая половина их - мои воспитанники. Мы по-прежнему 
не разлучались ни в воздухе, ни за столом. Даже машина моя все так же стояла 
рядом с их самолетами.

Сегодня у всех было особенно приподнятое настроение. Сколько радостных событий 
слилось в один праздничный аккорд: успешное наступление наших войск, прорвавших 

вражескую оборону на Миусе, подвиг Голубева и Березкина, предстоящий перелет 
полка в Буденновку, на берег Азовского моря.

Березкин сидел за столом с краю, худой и бледный. Когда кто-либо проходил мимо, 

он испуганно поднимал на него усталые глаза, боясь, как бы не задели его 
раненую 
ногу. Он рассказал, как обстреляли его свои же солдаты, потому что приземлился 
прямо на переднем крае, почти рядом с фашистами из экипажа "рамы".

Я смотрел на Березкина, слушал его и думал: конечно, таран - это подвиг, 
который 
может совершить только сильный духом и преданный Родине человек. Но теперь он, 
как говорится, вышел из моды, летчики не считали его главным оружием. К нему 
можно прибегать лишь в исключительных случаях, когда сложилось безвыходное 
положение и не осталось других средств для уничтожения противника. Березкин же, 

очевидно, имел возможность повторить атаку.

- Скажи, почему пошел на таран? - спросил я у него.

- Да я и не хотел таранить, просто столкнулся, - ответил он, заметно краснея. 
Все засмеялись.

- Как же так? - удивился я.

- Так вышло, товарищ командир. Жаль, что самолет потерял.

- Самолет найдется. Хорошо, что жив остался. Он вздохнул.

- Ну рассказывай, как все было.

- Я атаковал "раму" сверху. Думал, она сразу бросится в сторону и тут я прошью 
ее очередью. Но вражеский стрелок успел полоснуть по мне из пулемета. Наверное, 

я растерялся, почувствовав, как обожгло ногу, и не успел отвернуть в сторону. А 

потом - удар, треск, еле выпрыгнул... Рана у меня пустячная. В полковой 
санчасти 
полежу, пока кость срастется.

- Нет, Березкин, - возразил я, - лечиться надо серьезно. Хочешь снова держать 
штурвал - ложись в госпиталь. Завтра же самолетом отправим.