недаром. Поглядывая на боевой порядок группы, я радовался, что смена погибшим 
так четко идет в строю. Наши бои, наши могилы на Кубани помогут тем, кто 
сражается на других фронтах. Выстояв на Кубани, мы верили, что враг теперь не 
пройдет нигде.

На Кубани я почти все время воевал на самолете под № 13, сбил на нем более двух 

десятков вражеских машин. Когда пришли новые "аэрокобры", я решил заменить свою 

на одну из них, более мощную по вооружению. Мою передали Степанову. Он не 
пожелал летать на "тринадцатой", и ему дорисовали 0. В первом же бою его сбили. 

Сейчас на моей машине трехзначный номер, и мне приказали не называть себя по 
фамилии, потому что немецкие истребители уже охотились за мной. Попробовав 
представиться летчикам этой цифрой, я чуть не сломал себе язык. У ребят эта 
тарабарщина вызывала общий смех. "Нарисуйте мне сотку, - сказал я. - Я сотка, я 

сотка. Кратко и хорошо, не правда ли?" С тех пор я летал на самолете под №100.

...Как-то в начале июля меня подозвал к себе Погребной.

- Есть для тебя общественное поручение, Александр.

- Что, тренировать молодых летчиков? - пошутил я.

- Нет, дорогой. Завтра тебе надо быть в Краснодаре. Там начинается судебный 
процесс над изменниками Родины. Послушаешь, потом расскажешь нам, что там 
происходило.

- Сами бы поприсутствовали и лучше бы рассказали, - ответил я.

- Тебе, летчику, Герою, оно сподручней. Там представители из Москвы будут. 
Алексей Толстой, говорят, прибыл.

- Писатель? - спросил я, хотя понимал, что речь идет именно о нем.

- Конечно.

Уж куда тут отказываться! На второй день я полетел на ПО-2 в Краснодар.

Здание, где происходил судебный процесс, окружала огромная толпа народа. Меня 
провели в помещение через двор. Я очутился в комнате, где собралась коллегия, 
представители общественности. Заседание еще не началось. Знакомясь с 
присутствующими, я искал глазами Алексея Толстого. Его романы я читал. "Петр 
Первый" вызывал во мне восхищение не только как художественное произведение, 
изображавшее выдающуюся личность в истории России, но и как свидетельство 
большого творческого, научного труда писателя.

В тесном кругу гражданских людей увидел рослого, полного человека в сером 
костюме, с покатыми плечами, чуть сутуловатого, с крупным лицом, седоватыми, 
обильными на затылке волосами.

- Познакомьтесь, - произнес кто-то, обращаясь к Толстому. - Летчик-герой с 
нашего фронта.

Писатель обернулся ко мне, не изменив серьезного, даже немного угрюмого 
выражения на своем лице. Он подал мне руку. Я назвал свою фамилию. Толстой 
кивнул головой и продолжал прерванный разговор. Я стоял, слушал, смотрел на 
него. Вскоре нас всех пригласили в зал заседаний.

Несколько часов мы слушали обвинительное заключение по делу военных 
преступников, изменников Родины, действовавших в Краснодаре в дни оккупации 
города немецкими войсками. Здесь впервые я постиг всю сложность событий, 
которые 
разыгрывались в наших оккупированных городах, всю глубину падения отдельных 
людей, продавшихся врагу, услышал, какие тяжелые злодеяния творили гитлеровские 

офицеры и солдаты. Концлагеря, машины-душегубки, рвы, заполненные 
расстрелянными 
стариками, женщинами, детьми... От этих страшных подробностей в жарком зале по 
спине пробегал мороз. Хотелось скорее идти в бой.

На скамье подсудимых я узнал учителя танцев, который в Доме офицеров обучал 
молодых военных, в том числе и меня. Среди замученных я услышал фамилию 
краснодарского врача, с дочерью которого я был знаком. Факты, предъявленные 
комиссией по расследованию злодеяний, потрясали своей неимоверной жестокостью. 
Приговор преступникам краснодарцы - те, кто был в зале и там, за окнами, на 
улице, встретили бурными аплодисментами.

После суда нам, приглашенным на процесс, устроили здесь же, в этом здании, обед.