Когда все зашли в тесную комнатку, я снова обратил внимание на Алексея Толстого.
 
Он стоял мрачный, угнетенный. Усаживаясь, я взялся за спинку стула.

- Летчик, садись-ка тут, - услышал я. Толстой подзывал меня к себе.

Завязался разговор. Я задал ему несколько шаблонный, но законный вопрос: почему 

литераторы так мало пишут об авиации? В то время действительно о летчиках-
фронтовиках в литературе ничего серьезного, значительного сказано не было.

- Это верно, - согласился Толстой. - Но надо полагать, что это не потому, что 
авиация не заслужила очерков, повестей, романов. Просто ее мало знают наши 
писатели. Я считаю, что каждый воздушный бой истребителей - это неповторимое 
произведение военного искусства. Кто из нас, писателей, разбирается в нем? 
Никто. - Алексей Толстой все горячей увлекался темой нашей беседы. - Вот я 
читал 
в газете о том, что летчик во время боя неожиданно выполнил какой-то маневр, 
кажется, переворот, и это сразу изменило всю ситуацию. А что такое этот 
переворот? Каждый такой специфичный термин - это слиток опыта, мысли, энергии, 
заложенных в нем, а я не понимаю его. Мне нужно изучить ваше дело, прежде чем 
взяться писать о вас.

Он предложил выпить за летчиков, и все наполнили бокалы вином.

Возвращаясь домой, я думал над тем, что расскажу товарищам о процессе, 
вспоминал 
все, что сказал Толстой. Да, если писатель не берется за тему, которую он не 
знает, считая, что прежде ее нужно глубоко изучить, это говорит о его 
талантливости, о серьезном отношении к своему труду и к труду других.

Кубань... Ты будешь помниться мне всю жизнь и встречей с большим русским 
писателем, посетившим тебя в трудное время.

До свидания, Кубань!

На горизонте уже показались знакомые приметы шахтерского края. Терриконы, 
терриконы...

Приземлились в городе Н. Оставив самолет на стоянке, я направился к командному 
пункту: по поручению Краева, который задерживался в Поповической, мне надлежало 

присмотреть за полком на новом месте.

Дул горячий, порывистый ветер, было жарко. Кажется, точно такой день на этом же 

аэродроме с чем-то связан в моей жизни... Да, это было год тому назад. Я 
прилетел 
сюда за "мессершмиттом", чтобы перегнать его в Славяносербск. Тогда я услыхал у 

изрешеченного самолета рассказ о подвиге капитана Середы. Точно так же дул 
обжигающий степной ветер, под которым никла молодая трава.

Наши прибывали поэскадрильно, аккуратно заходили на посадку, отруливали к 
стоянкам. Кто-то промазал, протянул дальше, чем надо. Номер на самолете не 
разобрать. Вот почему, подумалось, начальник штаба иногда выходил на землянку с 

биноклем и обозревал аэродром, как поле боя.

У КП собирались летчики, готовые идти на задание. Но заданий нет. Наша дивизия 
теперь на особом счету - резерв главного командования, и его не торопятся 
бросать в дело. Времена изменились.

Приземлился наш УТ-2, и почти все повалили к нему. В багажнике этого самолета 
находились наш Кобрик и с ним еще одно приобретение полка - такса Киттихаук. 
Повзрослевшие собачонки, ставшие общим развлечением, перевозились впервые, и 
это 
событие вызвало интерес.

Гурьбой окружили самолет. Открыли багажник. Из него, сверкнув глазами, с лютым 
оскалом выпрыгнула овчарка Кобрик. Кто-то попытался приласкать его, но он 
прошмыгнул между ног и помчался в поле. Его звали, кто-то пробовал перехватить. 

Не тут-то было! Кобрик ошалело гнал дальше, пока не скрылся из виду.

Пока мы наблюдали за странным поведением овчарки, такса преспокойно уселась у 
самолета и, вывалив язык, ждала, что ей предложат дальше. Флегматик Киттихаук 
оставался верным себе.