- А вы не помните медсестру Марию?

- Ну, как же не помнить! - оживился шофер. - Недавно она мне руку перевязывала. 

Добрая девушка. У нас все ее уважают. Постойте, постойте! - хитро улыбнувшись, 
воскликнул шофер. - Да вы же, наверное, к ней прилетели! Ну конечно, к ней. 
Ведь 
в батальоне все считают ее вашей женой.

Мне стало стыдно за свою подозрительность.

- Точно, к ней, - весело ответил я. - А ты не подбросишь меня на своей машине?

- О чем разговор! Конечно, - отозвался он. И, садясь в кабину, добавил: - Вот 
обрадуется!

- Вот здесь санчасть, товарищ капитан, - сказал водитель, остановив полуторку у 

побеленной хаты.

Поблагодарив шофера, я выпрыгнул из кабины и сразу заметил в окнах мазанки 
несколько любопытных лиц. Потом там кто-то вскрикнул. И вот выбежала она, Мария,
 
за ней веселой стайкой все медсестры.

Девушки всей гурьбой провели меня к той хате, где они стояли на квартире. 
Начались хлопоты. Марии предстояло впервые принимать, угощать парня.

- Чем же тебя покормить? - спросила она каким-то неуверенным голосом. - Вы же 
народ капризный.

- Что приготовишь, то и ладно.

За один день, который мы провели вместе, мы исходили все тропки вокруг Старой 
станицы. Поговорили, кажется, обо всем, насмеялись и погрустили. Первого, 
конечно, вспомнили Вадима. Когда я сказал Марии, что он погиб, она заплакала. 
Припомнились вечера, проведенные втроем, в Ма-насе, все шутки и выдумки Вадима. 

Однажды Вадим прибежал к Марии в санчасть среди дня, когда там стояла большая 
очередь на перевязку, протиснулся к столу и вдруг громыхнул своим голосом:

- Я пришел узнать, ты Сашку очень любишь или нет? Мы посмеялись тогда и над 
собой и над "лобовыми приемами" Вадима. В оценке своих и чужих поступков мы с 
Марией почти всегда сходились. Наверно, эта общность объединила нас. Мы 
одинаково угадывали искренность и фальшь в поведении других, любили честность, 
прямоту. В моих глазах Мария сразу стала на голову выше других девушек еще 
тогда, в Манасе, когда она, все узнав обо мне, о моих неурядицах по службе, 
отнеслась к ним точно так, как относился к ним я. Она поняла меня, поверила мне,
 
но она также требовала отрешиться от некоторых холостяцких привычек. Я 
реагировал на ее замечания по-разному: то поступаясь чем-либо, то ощетиниваясь 
против нее. Погостив целый день, я собрался к вечеру улетать. Мария захотела 
проводить меня на аэродром, к самолету. Я не согласился. Она удивилась. 
Объяснить ей свои мотивы я не мог: все летчики на фронте считали, что женщина у 

самолета - дурная примета. Мария этого, очевидно, не знала, но не настаивала на 

своем. Я простился с ней в станице и ушел на аэродром.

Здесь обнаружилось вдруг, что нечем заправить мой УТ-2, так как для него нужен 
особый бензин. Такой бензин был только на соседнем аэродроме. Я улетел туда, а 
когда снова поднялся в воздух, было уже поздно. Что ж, пришлось опять садиться 
у 
станицы Старой и стучать в окно к Марии...

Рано утром я улетел на Кубань. Тот же маршрут, те же степи и станицы. Но и 
земля, и сегодняшняя моя жизнь, и будущее казались обновленными. Все вокруг 
стало родней, дороже. Моим чувствам словно прибавилось силы. Мечта о завтрашнем 

дне приобрела конкретность. Имя Марии слышалось в звуках мотора. Эх, скорее бы 
покончить с этой войной!..

На нашем аэродроме было очень мало самолетов. Такое в последнее время случалось 

довольно редко. Я подрулил к стоянке. Вижу, от моей машины ко мне бежит техник 
Чувашкин. Почему он так торопится? Это удивляло и тревожило. Запыхавшись, он на 

расстоянии перешел на шаг и что-то прокричал. Я посмотрел в небо - там ничего 
не