сам затащил нас к местному фотографу, усадил перед объективом и сказал:

- Сними их, пожалуйста. Они, понимаешь... Ну, в общем они должны быть навсегда 
вместе. Снимай быстро!..

Он очень тонко угадывал настроение, состояние товарища и находил для него 
нужное 
хорошее слово.

Когда я узнал, что Фадеева не нашли, что он упал со своим самолетом в плавни, 
как было с Никитиным, мне стало еще дороже все то, что было пережито с ним 
вместе. Но я, привыкнув анализировать свои действия и поступки, теперь и потом 
еще много раз думал о поведении Фадеева в полетах и на земле, доискивался 
причин, которые привели его к гибели. Ведь все с чего-то начинается и к чему-то 

приводит.

Фадеев был командиром эскадрильи, как и я, мы занимали в полку одинаковое 
положение, но я был старше его, больше летал, больше сбил, на суровое дело 
войны 
смотрел несколько серьезнее, чем он, - этому научил меня жизненный, боевой опыт.
 
Как друг, я всегда старался кое-что подсказать Вадиму, кое в чем поправить его. 

Так было после его "трюков" над аэродромом и в других случаях. Вадим, выслушав 
меня, обещал не делать больше ошибок. Речь шла об очень важных вещах - о 
тактике, об излишней самоуверенности в оценке врага, об образе жизни. Однако 
Вадим по молодости не всегда следовал моим советам, иногда больше полагался на 
свою стихийную могучую волжскую натуру.

Людмила, стремясь больше быть рядом с Вадимом в эти заполненные боями дни, 
невольно отдаляла его от дружного коллектива летчиков полка. Мы же не только 
вели бои вместе, но и за товарищеской беседой на ужине и в общежитии, пока не 
засыпали, всегда обсуждали проведенные схватки с противником и особенности его 
действий. Вадима же после боевого дня с нами не было. Все это не могло не 
отразиться на боевой форме Вадима.

Группу, в которой летал в последний раз Фадеев, возглавлял я. В том вылете мы 
шли на линию фронта шестеркой: ввиду низкой облачности к моему хорошо 
слетанному 
звену подключили пару Фадеева. Я, как всегда, взял курс в тыл к немцам, чтобы 
там подловить бомбардировщиков. При подходе к реке Кубани Вадим стал 
отклоняться 
восточнее. На мои призывы приблизиться ко мне он отвечал согласием, но все 
дальше отходил от нас. Опытный летчик, он, конечно, понимал, что не должен 
отрываться своей парой от всей группы. Может быть, он, командир эскадрильи, 
поставленный мне в подчинение, старался показать, что сумеет действовать и без 
моих указаний, целиком самостоятельно. Над станицей Варениковской мы наскочили 
на группу "юнкерсов", которые, прикрываясь облаками, крались к линии фронта. 
Мое 
звено завязало с ними бой. Вадим же, идя далеко от нас, восточное, вышел на 
Крымскую, где в это время кружилась группа "мессершмиттов". Очень тяжело было 
Вадиму и Андрею Труду парой вести бой с двенадцатью вражескими истребителями. В 

том бою самолет Вадима был подбит. Андрей Труд, скованный боем, не смог оказать 

ему помощи. Мы же дрались с бомбардировщиками и истребителями далеко западнее и 

не знали, в какой ситуации оказался Вадим. Его израненную машину добили 
фашистские стервятники. Через некоторое время к нам пристроился его ведомый 
Андрей Труд.

И в последнем своем бою Вадим проявил присущие ему мужество и мастерство, но 
дали себя знать и обычные для него недооценка сил врага, пренебрежение реальной 

опасностью.

Эти мои раздумья, с которыми я ни с кем не делился, ибо не хотел бросить ни 
малейшей тени на светлый образ Вадима Фадеева, еще крепче утвердили меня в 
некоторых незыблемых нормах поведения летчика на земле и в воздухе. Нарушишь их 

- расплата придет неминуемо...

В эти дни, когда я бродил по земле как оглушенный, ко мне вдруг подошел 
незнакомый летчик и доложил о том, что он явился в мое распоряжение. Глядя на 
показавшееся мне знакомым лицо, я не сразу сообразил, почему, собственно, он 
явился именно ко мне. А стоял передо мной не кто иной, как Олефиренко.

- Отпустили? - спросил я.