оставалась на аэродроме бомбардировщиков, о злополучном ЯКе, я попросил 
командира разрешить пойти на задание на его машине.

- Бери, проветри ее, - ответил он, не подозревая, какой издевкой над самим 
собой 
прозвучала его шутка.

Самолет Краева чуть не подвел меня. Он был из другой серии выпуска, и на нем 
включение радиоприемника устроено несколько по-иному, чем на моем. На обратном 
маршруте на меня внезапно напал "фокке-вульф". Я считал, что мой приемник 
включен, шел спокойно, надеясь на то, что мне сообщат об опасности. Мне 
действительно передавали о приближении вражеского истребителя. В последнее 
мгновение, когда трасса уже была нацелена в мой самолет, я увидел нависший 
"фокке-вульф". Рывок машины в сторону спас меня.

Со времени прибытия на Кубань я летал на машине под № 13. В первый день этой 
операции она, как уже сказано, вышла из строя. Но на второй день к вечеру я уже 

на ней пошел в бой. В одной из схваток, когда в воздухе было очень много 
истребителей, моя небольшая группа как-то потеряла меня из виду или я 
заплутался 
где-то в "карусели", и мы на свой аэродром возвратились отдельно.

- Почему оторвались? - спросил я.

- Нельзя было распознать в такой заварухе.

- Номер незаметный, что ли?

- Незаметный.

Я попросил Чувашкина нарисовать цифру "13" крупно, во весь фюзеляж. С этим 
роковым числом на бортах своей "кобры" в боях за освобождение Крымской я сразил 

еще не один вражеский самолет.

...С первого дня наступления мы прочно захватили господство в небе над 
Таманским 
полуостровом. Тогда гитлеровцы начали практиковать воздушные засады. Летая на 
больших высотах, они подкарауливали наши отставшие от строя машины и внезапными 

атаками сбивали их. Так они подловили Островского и Вербицкого, чуть не сбили 
над аэродромом Фадеева. Мы вынуждены были принять ответные меры, стали посылать 

специальных охотников, снабженных кислородным оборудованием. Вскоре наши 
снайперы заставили фашистов отказаться от коварной тактики.

Однако борьба за господство в воздухе в эти дни ярко проявилась не в одиночных 
схватках, а в больших ожесточенных сражениях. Они начинались с утра и кончались 

вечером, нарастая, как нарастает шторм под непрерывным мощным ветром. Мы 
постепенно, но уверенно овладевали воздушным простором.

Однажды я во главе восьмерки вылетел на прикрытие своих наземных войск. 
Западнее 
Новороссийска нам встретились три группы вражеских самолетов. Восемьдесят один 
бомбардировщик в сопровождении десяти "мессеров". Я приказал Федорову сковать 
четверкой истребителей противника, а сам вместе с парой Речкалова пошел в атаку 

на "юнкерсов".

Мы напали на них сверху. Первым же ударом я сбил ведущего головной группы. 
Строй 
бомбардировщиков рассыпался. Вторая атака - и еще один "юнкерс" падает на землю,
 
охваченный пламенем. Удачно атакует врага и пара Речкалова.

Противник в панике беспорядочно сбрасывает бомбы. "Юнкерсы" снижаются до 
бреющего и спасаются кто как может. Мы наваливаемся на вторую группу. Картина 
повторяется. У меня дух захватывает от этого зрелища. Вдруг слышу по радио:

- Покрышкин! Покрышкин! Я "Тигр". Над нами немцы. Атакуйте!

Это звала станция наведения. Надо было спешить к переднему краю. Я собрал 
восьмерку и взял курс на восток. Позади, словно сигнальные костры, догорали 
сбитые нами "юнкерсы".

Над Крымской мы застали двенадцать "мессершмиттов". Они, конечно, явились сюда, 

чтобы очистить небо перед приходом своих бомбардировщиков. А мы как раз только