завязывался воздушный бой с противником. Такие условия патрулирования не 
отвечали современным требованиям. Свои суждения я подкрепил примерами из 
практики.

Потом затронул другой волновавший нас вопрос: почему летчикам-истребителям не 
засчитывают тех сбитых немецких самолетов, которые упали за линией фронта, на 
оккупированной врагом территории? Получалась какая-то нелепость: ставится 
задача 
встречать и уничтожать воздушного противника в глубине его обороны, а 
результаты 
этих боев не принимаются в расчет. Не случайно многие летчики стараются 
держаться своей территории.

После меня выступили другие товарищи. Генерал Вершинин внимательно выслушал 
всех 
и даже сделал какие-то записи в своем блокноте.

Совещание закончилось во второй половине дня. Мы расходились с предчувствием, 
что в ближайшее время на фронте развернутся большие события. Каждый уносил с 
собой также уверенность в том, что отныне будет больше цениться боевой опыт 
летчиков, что командование пересмотрит кое-какие приказы, касающиеся нашей 
работы.

Прощаясь с генералом, я передал ему просьбу Олефиренко.

- Какой же из него истребитель? - удивился Вершинин.

- Разрешите взять его в свою эскадрилью? Я помогу ему переучиться. Он очень 
хочет стать воздушным бойцом. А если человек всей душой рвется к цели, то 
непременно добьется своего.

- Что ж, не возражаю, - сказал командующий. - Но смотрите, капитан, не 
торопитесь выпускать его в бой, пока он как следует не будет подготовлен.

Когда я возвратился на аэродром, у землянки меня встретил Олефиренко. Он 
прохаживался и курил.

- Чего волнуетесь? - сказал я ему. - Готовьтесь сдавать эскадрилью.

- Неужели?

Глаза его сверкнули радостью.

- Командующий отпускает вас.

- Спасибо, большое спасибо... - только и мог сказать растерявшийся от счастья 
Олефиренко.

Он сам доставил меня на У-2 в наш полк. Наблюдая за ним в полете, я думал: 
какое 
это прекрасное качество - целеустремленность. А еще думал о хороших, по-
настоящему братских взаимоотношениях между людьми в нашей армии. И от этих 
мыслей на душе стало по-весеннему светло.

После совещания в штабе армии в наш полк зачастили корреспонденты газет. Раньше,
 
бывая у нас, они писали главным образом о подвигах, а теперь стали больше 
интересоваться опытом боевой работы истребителей и особенно тактическими 
новинками.

Однажды в беседе с корреспондентом я подробно изложил свои взгляды на тактику 
современного воздушного боя и рассказал о недавних поединках с вражескими 
истребителями на Кубани. Вскоре в "Красной звезде" появилась большая статья, в 
которой автор дал четкую формулу нашего соколиного удара: высота - скорость - 
маневр - огонь. Потом это выражение стало крылатым.

В полк начали приходить брошюры, листовки, плакаты о мастерах воздушного боя. 
Мы 
внимательно изучали опыт лучших летчиков всех фронтов, брали его на вооружение.

На пороге стоял Первомай. Замполит и парторг полка уже наметили, какие 
мероприятия провести в праздничные дни, решили кое-кого послать с докладами в 
ближайшие станицы. Но последующие события изменили все. 28 апреля я получил 
приказ немедленно перелететь с эскадрильей на аэродром бомбардировщиков.

- Будете работать вместе, - сказали мне в штабе. Я направился к своим летчикам. 

За мной неотступно бежал мой верный друг - собачонка из породы овчарок, 
подаренная мне местным жителем. Назвали мы песика Кобрик. Он крепко привязался 
ко мне. Мне впервые предстояло оставить его одного в Поповической. Кобрик не