укладывалось, что можно поступить так с безоружным человеком. Сколько раз я, 
сбив "мессера", видел, как спускается на парашюте немецкий летчик. Но у меня и 
мысли не возникало уничтожить его в воздухе.

А они вон как с нашим братом поступают! Ну что ж, твердо решил я, теперь пусть 
и 
они не ждут от нас никакой пощады. Не будет ее!

В тот же день, когда нервы мои были напряжены до предела, я узнал о позорном 
поступке Паскеева. Во время воздушного боя над Малой землей он бросил своего 
ведомого Вербицкого, и тот погиб. Взбешенный, я решил собственной рукой 
пристрелить труса, но ребята не дали мне этого сделать. Тогда мы всей 
эскадрильей пошли к Краеву и потребовали убрать его из нашей летной семьи. 
Командир полка вынужден был, наконец, согласиться с мнением коллектива.

Он приказал арестовать Паскеева и предать суду военного трибунала.

На следующий день мы уже не полетели к Малой земле. Захлебнувшись собственной 
кровью, враг прекратил наступление на этом участке фронта.

Затишье на фронте не убавило нам забот. Мы по-прежнему жили войной, упорно 
учились, готовясь к новым боям. И все-таки в настроении людей появилось что-то 
новое, необычное. Мы острее почувствовали утрату друзей, стали больше думать о 
родных и знакомых. Даже песни девчат, возвращающихся с полей, казались теперь 
почему-то грустнее.

А вокруг бушевала весна. Затопленная цветущими садами станица благоухала 
пьянящими ароматами. Может быть, поэтому и заползала в сердце тоска. Поглядишь 
вокруг и вдруг вздрогнешь при мысли, что Вербицкого, Мочалова, Островского и 
многих других летчиков уже нет среди нас...

В один из таких дней во второй половине апреля Крюкова, Дмитрия Глинку, 
Семинишина и меня неожиданно вызвали в штаб воздушной армии. Он находился в 
Краснодаре, в одном из его пригородов. Поэтому мы вылетели туда на своих боевых 

машинах. Только так можно было быстро добраться по срочному вызову.

Садились на незнакомой площадке ограниченных размеров. А главное, она оказалась 

очень неровной. На пробеге машину вдруг затрясло, я притормозил и угодил 
колесом 
в глубокую засохшую колею. Одна "нога" самолета подломилась, и он, 
развернувшись, лег на крыло. Среди людей, прибывших мне на помощь, был командир 

эскадрильи связи старший лейтенант Олефиренко. Я попросил его связаться со 
штабом нашего полка и передать, чтобы к вечеру они выслали за мной ПО-2.

- Да вы не беспокойтесь, товарищ капитан. Доставим. У нас же есть самолеты.

Мы пошли рядом, разговорились. Олефиренко был недоволен своим положением и не 
скрывал этого. В бытность инструктором аэроклуба он дал многим парням путевку в 

большую авиацию, а сам вот застрял на "кукурузниках". Когда мы подошли к 
ожидавшей нас автомашине, старший лейтенант вдруг остановил меня и, заметно 
смущаясь, сказал:

- У меня к вам просьба, товарищ капитан... поговорите, пожалуйста, с нашим 
командующим. Пусть он отпустит меня в ваш полк.

- Так у нас же истребители.

- Переучусь. Машины я знаю. Не подведу вас, товарищ капитан!

Мы ехали на "виллисе" неподалеку от берега реки, где до войны я провел с 
друзьями не один летний день. Сюда, на краснодарский пляж, молодежь заглядывала 

при любой возможности: поплавать, попрыгать с вышки в воду, погонять в футбол. 
Даже теперь здесь было немало народу.

Товарищи, сидевшие рядом, шутили и строили догадки - зачем нас вызвали в штаб 
армии. Я слушал их рассеянно и все время думал об Олефиренко. Да, он всей душой 

стремился в истребительную авиацию. И, наверное, уже не раз просил об этом 
кого-
то, но ему отказывали. Я тоже когда-то открывался каждому, кого считал 
способным 
мне помочь. Несколько лет прошло, пока добился своего. Видно, нет в жизни 
ровных 
и гладких дорожек.