"фоккера".

В конце дня Краев собрал летчиков и на основе информации, полученной из штаба 
дивизии, поставил новую задачу. Нам опять предстояло лететь на прикрытие ПЕ-2, 
которые должны были нанести удар по скоплению вражеских войск у Мысхако.

Меня радовали такая оперативность и такое четкое взаимодействие. Как только 
разведчики выявили район сосредоточения живой силы и техники противника, 
командование решило немедленно направить туда авиацию.

На долю нашей четверки выпало сопровождать группу ПЕ-2, состоящую из двух 
девяток.

Едва мы отошли от аэродрома, как мой ведомый Островский стал почему-то 
отставать. Капризы мотора "кобры" мне были хорошо известны. Он довольно часто 
барахлит и, если полет не прекратить, может заклиниться, а потом даже 
загореться. Островский - молодой летчик. Поэтому сейчас я спросил его, не лучше 

ли ему возвратиться домой. Он отказался, заверив меня, что с машиной у него все 

в порядке. Задор и молодость в нем брали верх над благоразумием. Он редко летал 

на такие задания, и ему не хотелось возвращаться назад. К тому же он понимал, 
насколько трудней нам будет, когда мы останемся втроем.

При подходе к линии фронта самолет Островского задымил, и я категорически 
приказал летчику прекратить выполнение задания. Не скрою, по-человечески мне 
было жаль его: он так рвался в бой, так хотел отомстить гитлеровцам за смерть 
своих родных и близких!

Над Цемесской бухтой небо кишело самолетами. Выше нас сновали ЯКи и "кобры", 
параллельно нам, на той же высоте, шли большие группы наших бомбардировщиков и 
штурмовиков. Такое количество своей авиации я видел впервые.

Сомкнувшись поплотнее, "пешки" продолжали полет к цели. Я перестал думать об 
Островском. По моим расчетам, он уже должен был быть дома.

Когда наши бомбардировщики вышли в заданный район, "мессершмитты" попытались 
помешать им прицельно сбросить бомбы по балке. Но мы отбили все их атаки.

Отбомбившись, ПЕ-2, как и в прошлый раз, вышли на море для разворота, И опять 
на 
них с высоты свалились вражеские истребители. Крюков со своим ведомым отразил 
их 
нападение, а я перехватил пару "мессеров", которая мчалась к нашему отставшему 
бомбардировщику. Тяжело было вести бой против двух опытных фашистских летчиков. 

Не раз огненные трассы вражеских снарядов проносились буквально рядом с моей 
кабиной. И все-таки я оказался удачливее своих противников.

Одна из выпущенных мной пушечно-пулеметных очередей достигла цели. Новенький 
МЕ-
109Г-2 вспыхнул и пошел к воде.

Возвращаясь домой, я думал, как мне в этом бою недоставало Островского; надо 
обязательно взять его с собой. Пусть умножает свой личный счет мести врагу.

Приземлившись, я не увидел на стоянке самолета Островского. Техники сказали, 
что 
он не прилетел. Где же он, мой "приемный сын"? Что с ним случилось? Стал 
звонить 
по телефону - бесполезно. Никто ничего не знал.

Всю ночь я не мог уснуть. Никогда у меня на сердце не было так тревожно. Память 

снова и снова воскрешала вчерашний разговор с ним и те слова, которые 
поколебали 
мое решение не брать его в этот трудный полет. "Мне моя биография не позволяет 
сидеть на аэродроме!" - с обидой заявил Николай, видя, что никакие другие 
доводы 
в расчет не берутся. И тогда я сдался.

Утром в числе многих звонков раздался и тот, какого мы ожидали. Кто-то 
глуховатым, едва слышным голосом сообщил, что летчик 16-го гвардейского полка 
Островский похоронен у станицы Кубанской. Его подбили вражеские "охотники", 
когда он возвращался домой. Островский выбросился из горящей машины на парашюте 

и был расстрелян "мессерами" в воздухе.

Узнав об этом, я места себе не мог найти. У меня даже в сознании не