- Сзади "мессеры", - слышу тревожный голос моего ведомого Федорова. 
Оглядываюсь: 
над нами действительно нависли четыре "мессершмитта". Но мне не хочется 
оставлять "юнкерса", который вот-вот вспыхнет. Рядом проносятся огненные трассы.
 
Рывком вывожу самолет из атаки и бросаюсь на четверку "мессершмиттов", которая 
увязалась за Федоровым.

И закружилась карусель. Отбиваясь от атак вражеских истребителей, мы в то же 
время стараемся прорваться к бомбардировщикам. Но такой малочисленной группой 
это невозможно сделать. Приходится думать лишь о собственной защите. Поэтому 
большинству "юнкерсов" удается сбросить бомбы на цель. Мы, таким образом, не 
сумели надежно прикрыть свои войска.

Возвратились на аэродром. Ко мне подходят летчики. Все живы, здоровы. Радуюсь 
этому, как победе. И все-таки на душе тягостно оттого, что не выполнили задания.


Направляемся на КП, идем мимо стоянок звена Науменко. Там вместо четырех только 

три самолета.

- Где Науменко?

- Сбили. Иду и думаю, что сказать Краеву. Молчать уже нет сил. Так дальше 
воевать нельзя!

Возле командного пункта рядом с Краевым вижу заместителя командующего армией 
генерала Н. Ф. Науменко (однофамильца нашего погибшего товарища). Доложив о 
результатах вылета, отхожу в сторону. Сказал только о том, что делала в воздухе 

моя четверка. Обо всем остальном умолчал. И не потому, что смалодушничал. Что 
говорить, если генерал сам знает о малочисленности наших групп, отражающих 
массированные налеты противника? Очевидно, такая тактика обусловлена нашими 
возможностями. Раз у нас самолетов меньше, чем у немцев, значит нужно хотя бы 
непрерывным патрулированием создать у нашей пехоты впечатление, что она не 
беззащитна.

- Покрышкин, ты почему такой злой? - спрашивает Науменко. Внимание всегда 
трогает, особенно если оно проявлено со стороны большого начальника. Оставив 
Краева, он подходит ко мне и ждет, что я скажу.

- Нельзя так воевать, товарищ генерал!

- Чем недоволен, говори!

И я высказываю то, о чем не раз думал, что меня давно мучает и угнетает:

- А тем, что мы до сих пор пытаемся бить врага растопыренными пальцами. Это же 
не сорок первый год, товарищ генерал, а сорок третий. У нас позади Сталинград!

- Как же, по-твоему, надо бить?

- Кулаком! Только кулаком и, как говорится, под самую скулу. Разве мы не можем 
послать на перехват "юнкерсов" большую группу и встретить их еще там, за линией 

фронта? Что мы, как шмели, жужжим только над полем боя? И много ли может 
сделать 
четверка?

- Не горячись, расскажи подробно, что произошло, - негромко говорит Науменко и 
приглашает меня пройтись.

Я открыл ему все, что тяготило мою душу. Речь шла и о чувствах, вызванных 
последней потерей, и опять же о тактике, о разумном расчете. Факты были налицо: 

немцы приходят на передний край группой до двадцати истребителей для очистки 
неба перед появлением бомбардировщиков. Потом группы истребителей сопровождают 
армаду "юнкерсов". А мы что противопоставляем им? Наращивание боя четверки 
четверкой. Смешное сравнение! Да скорее печальное, чем смешное. Если мы видим, 
сколько авиации бросил на этот участок враг, значит нужно не дать ему здесь ни 
в 
одном вылете жить иллюзиями о своем численном превосходстве. Ни в одном вылете! 

Если это нужно, значит надо бросать в бой только большие группы.

Неизвестно, что думал в те минуты обо мне генерал. Знаю только, что 
замечательной была сама дружеская беседа генерала с командиром эскадрильи. Мои 
мысли, высказанные здесь, на тропке у тихой зеленой лесополосы, очевидно, не