Бомбардировщики отваливают в стороны и начинают беспорядочно бросать свои 
фугаски. Рассеяв одну группу "юнкерсов", врезаемся во вторую, затем - в третью. 

Мы в самой гуще бомбардировщиков, и "мессерам" очень трудно нас атаковать. Но 
вот бомбардировщики повернули назад, и мы оказываемся втроем против десяти 
истребителей противника. Оторваться от них невозможно. Значит, надо драться. А 
боеприпасы на исходе.

Но что это: "мессеры" разворачиваются и берут курс на запад. Осматриваюсь и с 
радостью замечаю: на помощь нам спешит большая группа наших истребителей.

...Возвратившись с задания, я прежде всего поинтересовался, дома ли Голубев и 
Паскеев. Мне ответили, что Голубева нет, а Паскеев благополучно приземлился.

- Что с его машиной?

- Мотор заклинило, - сказал техник.

Все стало ясно: при длительном полете на форсаже мотор может выйти из строя. 
Неужели Паскеев специально это сделал, чтобы прикрыть свою трусость в бою? Нет, 

для такого обвинения одного факта недостаточно. Да и его нужно тщательно 
проверить. Но одно ясно: мы ни за что потеряли двух летчиков и две новые машины.
 
И в этом в первую очередь повинен он.

Паскеев стоял в стороне от группы летчиков и поджидал нас. Когда мы подошли, он,
 
бледный, с бегающими глазами, начал что-то говорить. Я не слушаю его, меня 
душит 
злоба, еле сдерживаю себя, чтобы не бросить ему в лицо страшное обвинение в 
подлости и трусости.

Командир полка, выслушав мой рапорт о результатах вылета и поведении Паскеева, 
сказал:

- Ладно, разберемся. Готовь группу к вылету. Тяжелое впечатление затмило все 
радости первого успеха эскадрильи. Но жизнь не позволяет углубляться в 
переживания неудач - ей нужны от нас только мужество, только боевая активность. 

Я снова в кабине самолета. Включив приемник, слышу возбужденный голос Фадеева. 
Где-то там высоко и далеко идет тяжелый воздушный бой - голос Фадеева словно 
доносил сюда, на поле нашего аэродрома, грозный гул и жаркое пламя схватки. 
Тревога за судьбу друзей, бросавшихся в эти минуты в смертельные поединки, 
звала 
в высоту.

Совершив в этот день еще несколько вылетов на прикрытие наших войск, полк к 
вечеру получил приказ перебазироваться в район станицы Поповической. Этот 
приказ 
никого не удивил: Краснодарский аэродром был забит самолетами, а весна сделала 
свое - надежно подсушила кубанскую землю.

Сборы, суматоха переезда напомнили мне о других перебазировках в сорок первом и 

сорок втором годах. Между ними не было ничего общего. На сей раз мы впервые 
переезжали с одного аэродрома на другой не потому, что вынуждены были, как 
тогда, уступать свою базу противнику. Нет, мы, наступая, меняли боевую позицию.

Укладывая свои вещи в чемодан, я натолкнулся на вещь, купленную еще накануне 
Нового года в Баку. Однажды, перед самой разлукой с Марией, я ездил туда из 
Манаса. Это было одно из тех путешествий, которые случались редко. Командир 
разрешил мне поехать в город приобрести кое-что для себя. Я прибыл в Баку утром,
 
целый день ходил по магазинам, осматривал город, купил для себя брюки, бельишко 

и, сам не ведая почему, отрез на платье. Так как поезд из Баку отправлялся 
поздно, я прямо со своими свертками пошел в театр, на оперу "Кармен". Еще 
подростком я слушал ее в Новосибирске в исполнении самодеятельных певцов. Меня 
пленили тогда тореадор и, конечно же, Кармен. Встреча с этими яркими, 
запоминавшимися образами взволновала меня, и я, не колеблясь, приобрел билет на 

спектакль.

Стоя теперь над своим чемоданчиком, я снова переживал тот день, проведенный в 
Баку, вспомнил, для кого был приобретен этот отрез.

Отдаляясь от того места, где мы встретились с Марией, где сказали друг другу 
слова, которые произносятся только раз в жизни, я все чаще думал о ней. Из-под 
Баку, где задержался наш полк на переучивании, в эти дни один наш инженер