Наши эскадрильи шли каждая отдельно, взлетев с некоторым разрывом во времени. 
Две из них - моя и капитана Тетерина - уже прилетели, а третьей, которую вел 
штурман полка Крюков, почему-то не было.

Мы толпились у командного пункта и волновались. Где же они? Все сроки уже 
прошли. Неужели с ними что-нибудь приключилось на маршруте? Да, уже можно их не 

ждать - время прошло.

Погребной вместе с летчиками направился к бараку, в котором нам предстояло жить.
 
В просторном продолговатом помещении вдоль стен громоздились двухэтажные нары. 
Полки, прилетевшие раньше, заняли низ, нам достался верх.

Похлопав по черному, туго набитому соломой матрацу, Искрин пошутил:

- На такого высокого скакуна не каждый взберется.

- Это еще полбеды, - отозвался Андрей Труд, пробуя прочность тоненьких стоек. - 

Вадима Фадеева эти нары ни за что не выдержат. Клянусь!

По длинному коридору прохаживались, о чем-то разговаривая, командир БАО и наш 
комиссар. Я подошел к Погребному и попросил разрешения съездить в город - не 
терпелось увидеть его, пройтись по знакомым улицам. Конечно, причину указал 
другую: "Надо постричься и побриться". Комиссар разрешил, а командир БАО дал 
для 
поездки "газик". Когда летчики узнали об этом, у меня оказалось очень много 
попутчиков.

Возвращение в разрушенный знакомый город - печальное путешествие. Руины, 
заваленные обломками улицы, опаленные, почерневшие деревья, которые уже никогда 

не распустят своих листьев, никак не увязываются с тем, что помнилось мне с 
чудесных довоенных лет. Залитые солнцем, сверкающие огнями нарядные улицы... 
Где 
они? Яркий людской поток... Гул жизни... Где все это?

Вот и большой дом, "стоквартирка", в котором я прожил почти три года. Его 
коробку я заметил еще с воздуха. Теперь можно остановиться перед ним, как перед 

могилой друга. Через обугленные отверстия окон снизу видно небо. Повисли 
лестничные пролеты. Вот стена бывшей когда-то моей комнаты. Половина стены...

Мы шли дальше по улице. Я показывал ребятам, где до войны были кинотеатры, Дом 
офицеров. Они понимали мои переживания, сами вздыхали, глядя на развалины.

Многое воскресила моя память в эти минуты. Но особенно сильно защемило сердце, 
когда мы подошли к полуразрушенному зданию аэроклуба с черной, обугленной 
дверью 
парадного входа.

Встреча с Супруном в Хосте, наши беседы укрепили меня в намерении стать 
летчиком. Я возвратился в Краснодар уже зимой. На дворе стояла слякоть, и 
приходилось только вспоминать сибирские снега, морозы, захватывающие дух, 
лыжные 
тропы. Но и здесь землю изредка притрушивало снежком, и тогда я поспешно 
вставал 
на лыжи.

Той зимой я пришел в Краснодарский аэроклуб, чтобы продолжать свои занятия 
планеризмом. Рассчитывал услышать интересные беседы инструкторов, летчиков, а 
меня самого сразу сделали там "преподавателем". Я почти каждый вечер торопился 
в 
этот большой, залитый светом дом и проводил здесь занятия с юношами и девушками 

по аэродинамике, помогал им изучить мотор самолета. Это было одновременно и 
общественным поручением комсомольской организации, которое совпадало с моими 
намерениями и мечтами. Оно отбирало уйму времени.

Кружок при аэроклубе не имел своего планера. Увлеченные любимым делом, мы 
решили 
сами, своими силами построить его. Нам представлялось все доступным, и мы 
взялись за дело. Пришлось быть и конструктором и инженером. Вечерами трудились 
в 
столярных мастерских, в комнате аэроклуба, поставив перед собой задачу 
соорудить 
свой паритель. В этих хлопотах незаметно прошла зима. Осенью мы достроили 
планер. Снова наступила зима, и занятия перенесли в классы. Весной нас ожидало