Впервые очутились мы лицом к лицу с чужим миром.

С роскошью дворцов соседствовала нищета бедняцких жилищ. Странно было видеть 
женщин, закрытых паранджой. Знакомство с Тегераном, откровенные дружеские 
разговоры с американскими летчиками за ужином в какой-то мере вознаградили нас 
за потерянное время. Но дикий случай снова испортил все настроение: на наших 
глазах английский офицер надавал пощечин солдату-негру.

Утром мы уже снова были на аэродроме. Когда гурьбой направлялись к самолетам, 
Вадим Фадеев вдруг остановился и, окинув взором даль, продекламировал 
грохочущим 
голосом:

Мне пора обратно ехать в Русь, Персия! Тебя ли покидаю? Навсегда ль с тобою 
расстаюсь? Из любви к родимому мне краю Мне пора обратно ехать в Русь.

Знаменитые есенинские строки очень точно передавали наше настроение.

Через два дня мы вернулись за новой партией самолетов. И опять на аэродроме не 
оказалось лидера. Летчикам, как и в первый раз, предложили ночевку в Тегеране и 

подали автобус.

Все ребята сели, а я с ведомым остался.

У меня была довольно веская причина немедленно возвратиться домой. Мы выходили 
из ЛИ-2 без стремянки. Я как-то неудачно прыгнул и встал не на обе, а только на 

правую ногу. А я повреждал ее уже дважды до войны, когда занимался планеризмом, 

и на фронте - при вынужденной посадке в Молдавии. Теперь, чувствуя, что нога 
распухает, я боялся, что завтра мне вообще не позволят сесть в самолет и 
оставят 
в чужой стране лечиться.

Как только автобус уехал, я пошел искать наших представителей. С большим трудом 

мне разрешили самостоятельный перелет через горный хребет.

На всю жизнь мне врезались в память величественные картины, раскинувшиеся под 
крылом самолета: глубокие черные тени ущелий, мощные вздыбленные облака с 
окнами, через которые были видны сверкающие под солнцем вершины гор Эльбурс. 
Потом вдали, в голубоватой дымке, обозначился Казбек.

Теперь оживал в памяти перелет, который дал мне право вести большую группу 
через 
Кавказские горы, вселял уверенность в моих действиях...

Постепенно горы становились все ниже, а скоро их сменили холмы. За ними 
открылся 
огромный разлив Кубани. Я не раз видел с воздуха кубанское половодье, но такого,
 
как теперь, что-то не запомнил. Река затопила все плавни, слилась с лиманами и 
речушками, казалось, Азовское море подступило к самому Краснодару.

А там, за голубым простором полой воды, небо подпирали знакомые столбы дыма. Да,
 
мы летели на фронт. Только сейчас он проходил уже не там, где мы оставили его 
осенью прошлого года. За шесть месяцев на всех фронтах Отечественной войны 
произошли серьезные перемены. Советская Армия одержала уже немало побед над 
гитлеровскими захватчиками. Эту весну Кубань встречала уже освобожденной от 
оккупантов. Фашистским войскам удалось задержаться лишь на небольшом клочке 
кубанской земли - на Таманском полуострове.

О воздушных боях над Кубанью, в которых с обеих сторон участвуют одновременно 
сотни самолетов, мы уже знали из газет. Противник пытается наглухо закрыть для 
наших бомбардировщиков небо над своими войсками, прижатыми к морю. Советское 
командование точно оценило обстановку на этом участке фронта, разгадало планы 
вражеских штабов. Потому мы и летим теперь в Краснодар.

Под крыльями - прямоугольники черных коробок сожженных домов, прямые длинные 
улицы, выходящие в степь, белые цветущие сады. Это дорогой мне Краснодар. 
Утверждают, что жизнь человека идет кругами, по спирали вверх. Я вынужден 
поверить в это: в Краснодаре началась моя служба в авиации. Здесь я впервые 
подготовил своими руками боевой самолет и, встав перед пилотом, доложил о том, 
что машина готова к вылету. Теперь я вступал на уже раз пройденную мной тропу, 
но в совершенно иное время, другим человеком.

На земле стало ясно, почему все самолеты теснятся на бетонированной полосе - 
чернозем набух водой.