тактические приемы. Моя тетрадь ежедневно пополнялась интересными выводами, а 
альбом - схемами. Я верил, что скоро все это пригодится, если не мне, то другим 

летчикам. А сама работа отвлекала меня от тяжелых дум, помогала хоть на время 
забыть, что надо мной сгущаются тучи.

Друзья-летчики в свободное время, вечерами, навещали меня, рассказывали все 
новости, связанные с моим "делом". Оказывается, командование полка уже 
затребовало обратно документы на присвоение мне звания Героя Советского Союза.

Здесь, на берегу, однажды произошел у меня интересный разговор с Фадеевым.

- Саша! Ты на меня не обижаешься?

- За что?

- Ну как за что?.. Вышло нескладно. Ты меня рекомендовал в полк, а теперь я 
командую твоей эскадрильей.

- Да при чем же тут ты? - рассмеялся я. - Чудак. Я даже рад, что именно тебе 
передали эскадрилью. Народ там чудесный. Ты их лучше готовь к предстоящим боям. 

Вот тебе, Вадим, мои записи по тактике и учи только по ним. Помни: чтобы 
побеждать в бою, надо иметь превосходство в высоте, скорости, маневре и огне. 
Тут обо всем сказано. А как хотелось самому проверить в бою эти выводы!

- Ну и проверишь. Мы еще не раз подеремся вместе против фашистов.

- Боюсь, что нет.

- Ты что надумал, Сашка? Брось дурить!

- Дай мне самому в этом деле разобраться.

Позже, успокоившись, я осознал, что поддался тогда слабости. Даже если меня 
исключили из партии, я душой и мыслями был и останусь коммунистом. А 
самоубийство - это "лекарство" для слабовольных людей. Надо бороться за свою 
правоту, и бороться делом. Умирать - так в бою! Нужно любым способом вырваться 
на фронт, пойти в какой угодно полк, если в своем уже нет для меня места. И я 
решил немедленно послать письмо Маркелову, полк которого стоял где-то под 
Грозным.

Через несколько дней пришел обнадеживающий ответ. Но вырваться на фронт мне не 
удалось. "Делу" дали ход. Разбухая, оно, словно меч, висело надо мной. 
Следователи вцепились в меня мертвой хваткой.

Оставался единственный выход - самовольное бегство на фронт. Но без документов 
сделать это было очень трудно, да и опасно. Меня могли задержать и обвинить в 
дезертирстве.

Однажды вечером, как только я вошел в общежитие, ко мне бросились почти все 
летчики эскадрильи:

- Погребной здесь!

- Где он? - встрепенулся я, готовый немедленно бежать к нему.

- Сегодня привезли. Еще болен, лежит у себя на квартире.

На следующее утро я разыскал дом, в котором остановился комиссар.

- А-а, Покрышкин, входи, входи, - сказал Погребной, приподнимаясь с постели, 
чтобы подать мне руку.

На его бледном лице уже заметно проступал румянец, глаза светились бодростью. 
"Значит, поправляется", - с радостью подумал я. И, словно угадав мои мысли, 
Михаил Акимович сказал, что скоро поднимется, что его уже давно тянуло в полк, 
поэтому он и уехал из госпиталя.

- Ну, рассказывай, что случилось с тобой, - вдруг перевел он разговор и опустил 

голову на высокую подушку.

Я доложил комиссару обо всем, что произошло, и вынул из кармана копию отношения 

в трибунал, подписанную Краевым.

Прочитав эту стряпню, Погребной долго лежал молча, закинув руки за голову. Я 
тоже молчал, ожидая, что он скажет.