небольшом приморском городке. Здесь было много частей, ожидавших получения 
самолетов. В очереди мы оказались далеко не первыми.

Летчики и техники, привыкшие к напряженной фронтовой жизни, томились от 
неопределенности и безделья. Перед обедом или ужином у небольшой столовой 
всегда 
собиралось много народу. Каждый стремился первым ворваться в столовую, чтобы не 

париться на жаре и не стоять в очереди у столов. На этой почве нередко 
возникали 
ссоры, порой довольно бурные, когда кто-нибудь от скуки переусердствовал в 
"дегустации" местных вин. В такую историю случайно попал и я.

Во время ужина ко мне и сидевшим рядом Голубеву и Труду пристали трое 
подвыпивших старших офицеров. Не стерпев грубости и оскорблений, я дал резкий 
отпор и за нарушение субординации оказался на гауптвахте.

Этим не замедлили воспользоваться уже давно косившиеся на меня командир полка и 

его друг капитан Воронцов. Вернувшись в полк, я услышал, что уже снят с 
должности командира эскадрильи и выведен за штат. Решил проверить этот слух и 
пошел к начстрою полка старшему лейтенанту Павленко. Он сидел один за столом, 
заваленным ворохом бумаг.

- То, что снят с должности, не самое страшное, - огорошил меня Павленко. - Ведь 

тебя, капитан, из партии исключили!

- Неужели и на это пошли?

- Вчера на заседании партийного бюро командир тебе все припомнил: споры с ним, 
самовольство в тактике, или, как он назвал, "нарушения требований устава 
истребительной авиации". Ну и, конечно, последнюю ссору с начальством соседнего 

полка.

Пораженный услышанным, я молча смотрел на него.

Как же так? Я честно воевал с самого начала войны, был в коллективе на хорошем 
счету, сбивал фашистов, а сейчас, в первые же дни пребывания в тылу, - оказался 

недостойным носить звание коммуниста, быть командиром-гвардейцем.

- Но и это еще не все, - продолжал Павленко. - На тебя передано дело в 
Бакинский 
военный трибунал. Почитай вот, какую характеристику на тебя направил туда Краев.
 
Можешь взять себе. Это копия.

Я прочел, и все во мне закипело. Запечатленная на бумаге подлость обжигала. 
Хотелось немедленно пойти к Краеву и высказать ему все начистоту. Но я понимал, 

что в таком возбужденном состоянии этого делать не следует.

Расхаживая из угла в угол, я пытался осмыслить, что же со мной произошло. Я 
глубоко сожалел, что находился в тылу, а не на фронте, что не имею сейчас 
возможности сесть в самолет и ринуться в бой. Только перед лицом опасности, в 
жаркой схватке с врагом я мог освободиться от угнетающих мыслей, заглушить 
растущее в душе возмущение, доказать, что я не тот, кого можно так легко 
втоптать в грязь.

Выскочив на улицу, я торопливо зашагал к берегу моря. Необходимо было 
уединиться, чтобы лучше разобраться в своем поведении, трезво оценить положение,
 
в котором теперь оказался. Нужно было как бы со стороны посмотреть на себя и 
других.

До сих пор я был убежден, что живу и поступаю правильно. Воевал так, как 
подобает коммунисту, никогда не переоценивал своих заслуг, с одинаковой 
требовательностью относился как к себе, так и к другим, не мирился с тем, что 
считал неправильным в нашей фронтовой жизни. И теперь вот моя прямота 
обернулась 
против меня.

Кто же мне может помочь? Виктора Петровича рядом нет, Комиссар полка Михаил 
Акимович Погребной - в госпитале.

По приказанию майора Краева к занятиям меня не допускали, а находиться в 
общежитии, на глазах у начальства, было невыносимо. Поэтому я с утра до вечера 
пропадал на берегу моря, осмысливая накопленный боевой опыт, разрабатывая новые