ледных щеках. Джаннина почему-то была 
уверена, что длинное, до пят, платье скрывает отличную фигуру; она угадывалась 
даже, когда монашка сидела. 

Что привело ее в монастырь? Какую трагедию пережила? Или она подкидыш и с 
детства жила за монастырскими стенами? 

И эта голубоглазая, уже слегка поблекшая молодая женщина никогда в жизни не 
целовалась? Не была и никогда не будет близка с мужчиной? Никогда не стать ей 
матерью и не ласкать своего ребенка? 

Это показалось Джаннине противоестественным, почти кощунством, едва она 
поставила себя на место этой красивой, хотя и с блеклым цветом лица, еще 
женственной и привлекательной молодой монашки. Столького лишилась в жизни, в 
столь многом отказала себе, так обокрала себя! 

И Джаннина уже совсем по-иному продолжала смотреть на голубоглазую монашку с 
родинкой на округлом подбородке и милыми ямочками на щеках - с жалостью, 
содроганием и страхом. Неужели так вот будут когда-нибудь жалеть и ее, 
упакованную в глухое платье и полотняный шлем, чтобы никто не мог увидеть 
лишней клеточки ее нежной, матовой кожи?.. 

Чем дольше она ехала в трамвае, не спуская глаз с печальной молодой монашки, 
тем все удалялась в чувствах своих от монастыря. 

Может, столь же легкомысленно, недолговечно и ее решение расстаться навсегда с 
Тоскано? 

50 

Сперва Кертнер хотел отказаться от адвоката, который ему назначен Миланской 
коллегией адвокатов, но затем рассудил, что отказ будет выглядеть подозрительно.
 

Адвокат Фаббрини - тучный, но подвижный, с лоснящимся от пота лицом. Сразу 
сообщил, что он уроженец Болоньи, а там все любят поесть, и он не хочет быть 
белой вороной среди земляков. Фаббрини уже при первом знакомстве заявил, что 
одобряет линию поведения своего подзащитного. При этом Фаббрини еще раз 
подтвердил, что не собирается ничего выпытывать; все, что Кертнер найдет нужным 
ему рассказать, расскажет сам. Он дружески советует ни в чем не признаваться и 
держаться стойко. А там видно будет. 

Однако вскоре Кертнер убедился, что Фаббрини изучил дело поверхностно и не 
придавал значения многим подробностям и деталям, которые Кертнеру 
представлялись весьма важными. 

Первое разногласие возникло перед самым судебным заседанием, когда Кертнер 
узнал, что его собираются возить в суд в наручниках. Фаббрини уверил - это в 
порядке вещей, закон есть закон. Кертнер настаивал на том, чтобы адвокат 
передал дирекции тюрьмы его тротест. Достаточно того, что скамья подсудимых 
установлена в железной клетке. В такой клетке сидели во время суда и Антонио 
Грамши и другие антифашисты, клетку не вынесешь из судебного зала заседаний. 

Во время спора о наручниках Фаббрини не раз бросало в пот, он вытирал лицо 
кругообразным жестом, в руке его зажат необъятный платок. 

И все-таки Кертнер настоял на своем: он сам, помимо адвоката, вызвал капо 
гвардиа и категорически предупредил - никаких наручников. Иначе он будет 
скандалить и карабинеры в здание суда его не поведут, а понесут. 

В камеру явился директор тюрьмы, он тоже отклонил просьбу, в итальянском суде 
наручники надевают даже на несовершеннолетних... 

- Если на меня наденут наручники, я не сделаю ни одного - слышите? ни одного 
шага! У нас в Австрии на политических наручники не надевают. 

И тюремщики вынуждены были уступить, они поняли, что скандал неминуем. Уступка 
дирекции была неожиданностью для Фаббрини, и Кертнеру показалось даже, что тот 
не очень этим доволен. И все три дня, пока шел судебный процесс, Кертнера 
возили из тюрьмы в здание суда и обратно без наручников, с двумя конвойными. 

Публики в судебном зале было немного. Судьи сидели в креслах с высокими 
спинками, адвокаты - на стульях (скамья защиты). 

С радостью убедился Кертнер в том, что имя Гри-Гри не упоминается