на процессе. 
Его приятно удивило, что в суд не побоялись прийти компаньон Паганьоло и 
секретарша Джаннина. Впрочем, как же ей не быть на суде: Паскуале - ее отчим, и 
она страдает за него вдвойне. 

Авиатор Лионелло освобожден из-под стражи и должен выступить на суде в качестве 
свидетеля. Он вежливо, будто их не разделяла железная клетка, поздоровался со 
своим бывшим учеником и проследовал мимо с кожаным хрустом - высокие, почти до 
колен, ботинки на шнурках, кожаные брюки и куртка, кожаная кепка с очками над 
козырьком. 

Кертнеру нравилось, как держался на суде Блудный Сын - независимо и отчаянно. 
Видимо, в ходе следствия ему основательно досталось на допросах, и он сделал 
какое-то признание, а на суде от него отказался. 

- Сейчас вы все отрицаете. Почему же вы подписали протокол допроса? 

- А разве синьору прокурору не известно, что все следствие в Особом трибунале 
основано на особых средствах воздействия? - Баронтини кулаком ударил себя по 
скуле. - Пусть я умру на исповеди, если то неправда, пусть мой рот будет жрать 
дерьмо, если я вру! Да если бы мне тот карлик в мундире приказал сознаться, что 
это моя подпись стоит на казначейских билетах, - я и под этим подписался бы... 
Как говорил Фигаро в комедии Бомарше: я надеюсь на вашу справедливость, синьор 
судья, хотя вы и служитель правосудия... 

Больше прокурор за все время процесса вопросов Блудному Сыну не задавал. 

В том, что Блудный Сын смог отвертеться от большинства обвинений, большую роль 
сыграл его адвокат по прозвищу Узиньоло, то есть Соловей. Родители Блудного 
Сына, владельцы верфей и пароходов, не пожалели денег на знаменитого адвоката. 
Он был крупным военным в первую мировую войну и получил высокий орден, который 
дает право называться кузеном короля. Когда Узиньоло выступал, председатель 
суда или споривший с ним прокурор называли его не иначе, как "эччеленца". 
Внешность аристократа, и говорил он изысканно, с тем тосканским произношением, 
которое в Италии считается самым правильным, потому что так говорил Данте. 

Против Блудного Сына давал показания друг его детства Кампеджи. Блудный Сын, он 
же Атэо Баронтини, не знал, что его школьный товарищ изменился за годы, которые 
они не виделись, - вступил в фашистскую партию, но скрыл это от самых близких 
людей. Донос Кампеджи не произвел большого впечатления на судей. Узиньоло 
ядовитыми репликами и вопросами сбил доносчика, заставил его смешаться. 

Кертнер с удовольствием слушал реплики, выступления Узиньоло, сравнивая его с 
Фаббрини, и сравнение было не в пользу последнего. 

Немало времени посвятил суд поездкам Кертнера на аэродром под Миланом и 
фотоснимкам, сделанным на этом аэродроме. 

- Вы летчик? 

- Да, я летаю. 

И тут наконец-то вмешался адвокат Фаббрини: 

- Власти разрешили моему подзащитному тренировочные полеты. А спустя полгода, - 
я обращаю внимание высокочтимых судей на то, что это произошло спустя полгода, 
- на аэродроме приземлились новые германские истребители. Почему же вы 
обвиняете моего подзащитного в том, что он проник на военный аэродром и 
фотографировал там? 

Заслуженный авиатор Делио Лионелло подтвердил, что он давал уроки подзащитному 
почти год. Кертнер при полетах делал немало ошибок, но в его поведении на земле 
ничего предосудительного не было. Лионелло с достоинством направился к своему 
месту, нещадно скрипя кожаными доспехами. 

- За несколько лет жизни в гостеприимной Италии, - сказал по этому же поводу 
Кертнер, - меня только однажды предупредили, что снимать запрещено. 

- Где же? - насторожился прокурор. 

- А вы разве не знаете? В музее Ватикана. Т