вспоминали ли начало или говорили о конце и что за ним последует. Напрасно я
тогда ожидал услышать от кого-нибудь из них хотя бы одно слово сострадания о
судьбе  побежденного  народа. Сами они хватались  за любую  соломинку, жадно
старались уловить  самые слабые признаки поворота и при  этом совершенно  не
были готовы  позаботиться  о  судьбе  целого  народа  в  той  же  мере,  как
позаботились  о  собственной  судьбе. "Мы оставим  американцам, англичанам и
русским пустыню",  -- так нередко кончалось  их обсуждение положения. Гитлер
был согласен с этим, хотя он и не высказывался так радикально, как Геббельс,
Борман и  Лей.  И действительно,  несколько  недель  спустя выяснилось,  что
Гитлер  был  настроен радикальнее, чем  все  они.  Пока другие  говорили, он
скрывал свои настроения, делая вид, что озабочен судьбой своего государства,
а затем отдавал приказы об уничтожении основ существования народа.
     Когда на  совещании по текущему моменту в начале  февраля мы увидели на
картах  катастрофическую  картину  бесчисленных  прорывов и котлов, я  отвел
Деница в  сторону: "Что-то  все же  должно случиться". Он ответил с заметной
поспешностью: "Я уполномочен представлять здесь только ВМС. Все остальное --
не мое дело. Фюрер, вероятно, знает, что делает".
     Характерно, что люди, каждый день собиравшиеся  у стола с  оперативными
картами, за  которым  сидел  обессиленный,  но упрямый  Гитлер,  никогда  не
решались на  совместный шаг. Конечно, Геринг уже давно морально деградировал
и у него все сильнее сдавали нервы. Но одновременно  он  со дня начала войны
был одним из  немногих, не строивших  иллюзий и реально представлявших себе,
куда ведет эта война, развязанная  Гитлером.  Если бы Геринг, бывший  вторым
человеком в  государстве, вместе  с Кейтелем, Йодлем, Деницем,  Гудерианом и
мной  в ультимативной  форме потребовал,  чтобы  Гитлер посвятил нас  в свои
планы  завершения войны, Гитлеру  пришлось бы объясниться. Не только потому,
что Гитлер  всегда  боялся  конфликтов  такого  рода. Теперь  он  менее  чем
когда-либо  мог  позволить  себе  отказаться  от  фиктивного  единодушия   в
руководстве.
     Примерно  в  середине  февраля  я  как-то  вечером  посетил  Геринга  в
Каринхалле. Взглянув  на оперативную  карту, я  обнаружил,  что он стянул  к
своей  охотничьей резиденции воздушно-десантную  дивизию. Он давно  уже стал
козлом отпущения за все  неудачи люфтваффе, на оперативных совещаниях Гитлер
в   присутствии   всех  офицеров  обрушивал   на  него  особенно   резкие  и
оскорбительные нападки. Еще худшие сцены, вероятно,  разыгрывались, когда он
оставался  с Герингом  с глазу на глаз.  Часто, ожидая в приемной, я слышал,
как Гитлер громко осыпал его упреками.
     В этот вечер в Каринхалле я в  первый и  последний раз ощутил  душевную
близость  с Герингом. Геринг велел подать к камину старый  лафит из подвалов
Ротшильда и  приказал слуге больше не беспокоить нас. Я открыто выражал свое
разочарование Гитлером, Геринг столь же открыто отвечал, что понимает меня и
что с ним часто  все  же  легче, чем ему, потому  что  я примкнул к  Гитлеру
значительно позже и поэтому мне легче покинуть его. Его связывают с Гитлером
гораздо  более тесные  узы,долгие  годы  общих перещиваний и  забот,  по его
словам,  прочно связали их друг с другом -- ему больше не  вырваться.  Через
несколько  дней   Гитлер   перебросил   располагавшуюся   вокруг  Каринхалле
воздушно-десантную дивизию на фронт далеко к югу от Берлина.
     В  это время один из руководителей СС намекнул мне, что Гиммлер готовит
решающие шаги. В  феврале 1945 г. рейхсфюрер  СС принял командование группой
армий Висла,  но он так же как и его предшественники мало мог сделать, чтобы
сдержать  наступление русских. Гитлер осыпал резкими  упреками  и  его. Так,
несколько  недель  командования действующей армией  уничтожили  остатки  его
престижа.
     Тем  не  менее Гиммлера по-прежнему все боялись, и я почувствовал  себя
неуютно, когда омй адъютант однажды сообщил  мне,  что  Гиммлер записался на
вечер на  прием, это  был, кстати, единственный раз, когда он пришел ко мне.
Мое   беспокойство   еще  более  возросло,   когда  новый  начальник  нашего
центрального управления Хупфауэр, с которым я несколько раз  был откровенен,
сообщил мне, что к нему в тот же час прибудет шеф гестапо Кальтенбруннер.
     Прежде чем Гиммлер вошел, мой адъютант прошептал мне: "Он один". В моем
кабинете не было стекол; мы их больше не вставляли, потому что они все равно
вылетали при бомбардировках  через  несколько дней.  На столе стояла  жалкая
свеча,  потому что подача электричества прекратилась. Закутавшись в  пальто,
мы  сидели  друг  против  друга.  Гиммлер говорил  о  сторостепенных  вещах,
справлялся о ничего не значащих деталях, перешел к положению на фронте и под
конец пустился в размышления: "Когда  спускаешься с  горы, всегда достигаешь
ее подножья, и когда его достигнешь, тогда, господин Шпеер, путь опять ведет
в гору". Поскольку я не поддержал, но и не  возразил против этой примитивной
философии  и  вообще отвечал односложно, он  вскоре откланялся. Пока  он  не
покинул мой кабинет,  оставался приветливым, но непроницаемым.  Мне так и не
удалось узнать, что он  хотел от  меня и почему  Кальтенбруннер одновременно
появился  у  Хупфауэра. Может быть, они  были наслышаны  о  моем критическом
настроении и  искали  контакт со  мной,  а может  быть,  они  хотели  только
прощупать нас.
     14 февраля я направил  письмо  министру финансов,  в котором  предложил
изъять  в пользу  Рейха прирост собственности в руках физических лиц с  1933
г.,   что   составляло   значительную   величину.   Эта  мера   должна  была
способствовать  стабилизации  марки,  покупательная  способность  которой  с
трудом  поддерживалась  при помощи  принудительных  мер.  С  их  отменой она
неизбежно   должна   была   нарушиться.   Когда   министр   финансов,   граф