| |
Шверин-Кродичк, стал обсуждать с Геббельсом мою инициативу, он столкнулся с
говорящим о многом сопротивлением. Министр, по интересам которого эта мера
била особенно ощутимо, привел массу аргументов против.
Еще более бесперспективной была другая идея, показывающая мне сегодня,
какими романтическими и одновременнно фантастическими иллюзиями был полон
мой тогдашний внутренний мир. В конце января я очень осторожно прозондировал
мнение Вернера Наумана, госсекретаря в министерстве пропаганды, касающееся
бесперспективности положения. Случай свел нас в бомбоубежище министерства.
Предполагая, что по крайней мере Геббельс в состоянии понять все и сделать
выводы, я в расплывчатых выражениях обрисовал ему идею великого подведения
итога: я представлял себе, что правительство, партия и высшее военное
руководство совершат совместный шаг. Все они во главе с Гитлером должны были
торжественно объявить, что готовы добровольно сдаться неприятелю, если в
ответ на это будут гарантированы приемлемые условия дальнейшего
существования немецкого народа. Исторические реминисценции, воспоминания о
Наполеоне, который после поражения под Ватерлоо сдался англичанам, сыграли
свою роль в возникновении этой идеи с сюжетом, как будто взятым из какой-то
оперы. Вагнеровщина с самопожертвованием и избавлением -- хорошо, что до
этого не дошло дело.
Среди моих сотрудников, работавших в промышленности, в человеческом
плане мне особенно близок был д-р Люшен, руководитель немецкой
электропромышленности, член правления и руководитель отдела разработок
концерна Сименса. Ему было семьдесят лет, я охотно прислушивался к его
мнению, и он, хотя и считал, что для немецкого народа наступают тяжелые
времена, несомневался в его возрождении.
В начале февраля Люшен посетил меня в моей квартирке в доме,
расположенном за моим министерством на Паризерплац. Он вынул из кармана
листок и подал его мне со словами: "Знаете, какую фразу из "Майн Кампф"
Гитлера сейчас чаще всего цитируют на улице?" "Дипломатия должна заботиться
о том, чтобы народ не героически погибал, а сохранял свою дееспособность.
Любой ведущий к этому путь в таком случае целесообразен, не пойти им
означает преступное пренебрежение своими обязанностями". Он нашел еще одну
подходящую цитату, продолжал Люшен, и передал ее мне: "Государственный
авторитет не может быть самоцелью, потому что в этом случае любая тирания на
земле была бы неприкосновенной и священной. Если правительство использует
свою власть на то, чтобы вести народ к гибели, в таком случае бунт каждого
представителя такого народа не только правомерен, но и является его долгом".
14 < >
Люшен молча простился, оставив меня одного с листом бумаги. Я в
смятении ходил по комнате. Гитлер сам высказал то, к чему я стремился в
последние месяцы. Оставалось только сделать вывод: Гитлер, даже в
соизмерении с его политической программой, сознательно предавал свой народ,
который принес себя в жертву его целям и которому он был обязан всем; во
всяком случае большим, чем я был обязан Гитлеру.
Этой ночью я принял решение устранить Гитлера. Конечно, я недалеко
продвинулся в осуществлении этого замысла и вся моя подготовка имела налет
какой-то балаганности. Но одновременно она служит доказательством тому,
каков был характер режима и как менялся характер его действующих лиц. Меня
до сих пор пробирает дрожь при мысли, куда он меня завел, меня, предел
мечтаний которого был -- стать архитектором Гитлера. Мы по-прежнему сидели
временами друг против друга, иногда просматривали старые строительные планы,
и в то же время я соображал, как раздобыть токсичный газ, чтобы убрать
человека, вопреки всем распрям все еще любившего меня и прощавшего мне
больше, чем любому другому. Я годами жил в среде, где человеческая жизнь не
значила ничего; казалось, что меня ничто не касается. Теперь я заметил, что
эти уроки не прошли бесследно. Я не только увяз в дебрях обмана, интриг,
подлости и готовности убивать, но сам стал частью этого противоестественного
мира. Двенадцать лет я, в принципе, бездумно прожил среди убийц и вот
теперь, когда режим агонизировал, я собирался получить именно у Гитлера
благословение на убийство.
Геринг издевался надо мной на Нюрнбергском процессе, называл меня
вторым Брутом. Некоторые из подсудимых также упрекали меня: "Вы нарушили
присягу, данную фюреру". Но эти ссылки на присягу не имели никакого веса и
были ничем иным, как попыткой уйти от обязанности мыслить самостоятельно. А
ведь никто и ничто иное, как сам Гитлер лишил их этого псевдоаргумента, как
это он проделал со мной в феврале 1945 г.
Во время прогулок в парке Рейхсканцелярии я заметил вентиляционную
шахту бункера Гитлера. В небольшом кустарнике заподлицо с грунтом помещалось
ее входное отверстие, слегка покрытое ржавчиной. Всасываемый воздух проходил
через фильтр. Но, как и все фильтры, он был неэффективен против нашего
токсического газа Табун.
Так получилось, что я близко сошелся с руководителем нашего
производства боеприпасов, Дитером Шталем. Ему пришлось давать объяснения в
гестапо по поводу своих пораженческих высказываний и предстоящем конце
войны. Он попросил моего содействия, чтобы избежать суда. Поскольку я хорошо
знал бранденбургского гауляйтера Штюрца, дело удалось уладить. Примерно в
середине февраля, через несколько дней после визита Люшена, я во время
массированного авианалета оказался вместе со Шталем в одной кабине нашего
берлинского бомбоубежища. Ситуация располагала к откровенности. Мы
разговаривали в помещении с голыми бетонными стенами, стальной дверью и
|
|
