начнет  сражаться  на  немецкой земле,  защищать  свою  Родину,  его  чудеса
героизма  уравновесят нашу  слабость.  На это  я хотел  дать  ответ в  своей
памятной записке.
     После   того,  как  Гитлер  получил   мою  памятную  записку,  он  стал
игнорировать меня  и не замечать моего присутствия на совещаниях по текущему
моменту.  Только 5 февраля  он вызвал меня  к себе.  Он распорядился,  чтобы
вместе  со  мной  явился  и Заур. После всего,  что этому  предшествовало, я
настроился на ндружественный прием и коллизии. Но уже то,  что он принял нас
в  интимной  обстановке  своего  домашнего  кабинета,  означало,  что он  не
собирается принимать меры, которыми он  угрожал. Он не заставил нас с Зауром
стоять,   как   обычно   делал,   когда   хотел  дать   почувствовать   свое
неудовольствие, а очень приветливо предложил нам обитые плюшем кресла. Затем
он обратился к Зауру, его голос звучал сдавленно.  Казалось, он стеснялся, я
чувствовал, что  он смущен и пытается просто не замечать мою строптивость  и
вести разговор о повседневных проблемах производства вооружений. Подчеркнуто
спокойно он обсуждал возможности ближайших месяцев, при этом Заур постарался
представить дело в  выигрышном ракурсе и смягчить  удручающее впечатление от
памятной записки. Его оптимизм казался не совсем безосновательным. Во всяком
случае, в последние годы мои прогнозы нередко оказывались ошибочными, потому
что противник упускал шансы, которые я клал в основу своих расчетов.
     Я  сидел унылый, не  принимая участия в этом  диалоге.  Лишь под  конец
Гитлер  обернулся  ко мне:  "Хотя  Вы  и можете письменно выражать  мне Ваше
суждение о положении в оборонной промышленности, но я  запрещаю Вам делиться
этим с кем бы то ни было еще. Я также не разрешаю Вам давать кому-либо копию
этой памятной записки. Что же касается Вашего  последнего  абзаца,  -- здесь
его голос стал пронзительным и холодным, -- такие вещи не смейте писать даже
мне. Вы  могли бы  не трудиться  делать  такие заключения.  Предоставьте мне
делать выводы  из положения  в производстве вооружений". Все это он произнес
без малейших  признаков волнения,  совсем тихо,  слегка присвистывая  сквозь
зубы.  Это  выглядело не  только  значительно  определеннее,  но  и  намного
опаснее, чем взрыв  гнева, после которого он  легко мог отойти на  следующий
день.  Но  это было,  как я  совершенно ясно  почувствовал,  последнее слово
Гитлера. Он простился с нами. Он был суше со мной, сердечнее с Зауром.
     30 января  я  уже  разослал  через Позера  шесть  экземпляров  памятной
записки в шесть отделов Генерального штаба сухопутных войск. Для того, чтобы
формально  выполнить  приказ  Гитлера,  я затребовал  их назад. Гудериану  и
другим Гитлер заявил, что он, не читая, положил записку в сейф.
     Я немедленно начал готовить новую записку.  Для  того,  чтобы заставить
Заура,  в  принципе  разделявшего  мои  взгляды  на  положение  в  оборонной
промышленности, принять на себя определенные обязательства, я договорился  с
руководителями важнейших  главков, что на  этот раз памятную  записку должен
будет составить и подписать Заур. Характерным для моего тогдашнего положения
было то, что я тайно  перенес  встречу  в Бернау,  где Шталю, возглавлявшему
наше производство боеприпасов, принадлежал завод. Каждый из участников этого
заседания  пообещал  уговорить   Заура  в  письменной  форме  повторить  мое
объявление банкротства.
     Заур изворачивался, как угорь. Он не позволил вырвать у себя письменное
заявление,  но  под  конец согласился  на  следующем  совещании  с  Гитлером
подтвердить  мои пессимистические прогнозы. Но следующее совещание у Гитлера
прошло  как обычно. Едва  я сделал доклад, как Заур  уже попытьался сгладить
тяжкое впечатление. Он рассказал о недавнем обсуждении с Мессершмиттом и тут
же  вынул из своей папки первые эскизы  проекта четырехмоторного реактивного
бомбардировщика.  Хотя  для производства  самолета  с  радиусом  действия до
Нью-Йорка  и в нормальных  условиях  потребовались бы  годы,  Гитлер  и Заур
упивались  тем,   какое   сильное  психологическое  воздействие   произведет
бомбардировка улиц-каньонов, рассекающих скалы-небоскребы.
     В феврале  и марте 1945 г. Гитлер, правда,  иногда намекал, что  он  по
различным каналам устанавливает контакты  с  противником, но  не  вдавался в
детали. В действительности же у меня складывалось впечатление, что он скорее
стремился   создать   обстановку   крайней   и   не   оставляющей    надежду
непримиримости.  Во время Ялтинской  конференции  я  слышал,  как  он  давал
указания референту по  печати Лоренцу.  Недовольный реакцией немецких газет,
он  трбовал более  жесткого, агрессивного тона.  "Этих  поджигателей  войны,
находящихся  в  Ялте,  следует оскорбить,  подвергнуть  таким оскорблениям и
нападкам, чтобы у них вообще не осталось возможности  обратиться к немецкому
народу. Обращения нельзя допустить ни  в коем  случае. Этой  банде только бы
отделить немецкий народ  от его руководства. Я всегда говорил: о капитуляции
не может  быть  и речи!"  Он  помедлил:  "История не  повторяется!" В  своем
последнем обращении  по радио Гитлер  подхватил этот тезис и "раз и навсегда
заверил  этих  иных государственных  деятелей, что любая попытка воздействия
насоциалистическую Германию при помощи фраз из лексикона Вильсона рассчитана
на   наивность,    незнакомую   сегодняшней    Германии".   От   обязанности
бескомпромиссной защиты интересов своего  народа,  продолжал  он, его  может
освободить только тот, кто ниспослал ему это предназначение.  Он имел в виду
Всевышнего, которого он снова и снова упоминал в этой речи 13 < >.
     По мере приближения конца  своего владычества  Гитлер,  проведший  годы
побед среди генералитета, снова  стал  отдавать заметное предпочтение узкому
кружку тех  товарищей  по партии, с которыми он когда-то начал свою карьеру.
Вечер  за  вечером  он  по нескольку  часов  просиживал с Геббельсом, Леем и
Борманом.  Никто  не  смел  входить, было  неизвестно, о  чем они  говорили,