впервые началась 
аритмия. Хотя легкие и сердце в хорошем состоянии, Бруенн настоял на том, чтобы 
исключить посетителей и увеличить время отдыха. В течение двух дней аппетит 
улучшился, прекратилась аритмия.
 Иден признал позднее — болезнь Рузвельта не отражалась на его деловых 
качествах. Восхищался, что президент не только участвовал на равных с Черчиллем 
в официальных и неофициальных заседаниях конференции, но и находил время вести 
собственную линию в Ялте — переговоры со Сталиным об участии США в войне на 
Дальнем Востоке.
 Лишь на пятый день работы конференции тема советского участия в войне в 
Тихоокеанском регионе затронута в переговорах между Рузвельтом и Сталиным. В 
основном их встречи носили приватный характер, если не считать подключения к 
ним Гарримана, Молотова и переводчиков. В них не участвовали ни Черчилль, ни 
Иден, ни даже американские военные. Сталин сказал, что хотел бы обсудить 
политические условия вступления СССР в войну с Японией; добавил, что уже 
обсуждал этот вопрос с Гарриманом.
 Президент хорошо помнил эту беседу в середине декабря — Гарриман прислал ему 
отчет срочной телеграммой. Сталин, докладывал Гарриман, принес из соседней с 
его кабинетом комнаты в Кремле карту. Маршал заметил, что Курильские острова и 
Южный Сахалин следует передать России — это обеспечит безопасность подходов к 
Владивостоку. Он прочертил круг вокруг Ляодунского полуострова, включая 
Порт-Артур и Дайрен, и сказал, что СССР хотел бы снова арендовать эти порты и 
прилегающую территорию. Добавил, что хотел бы арендовать Китайско-Восточную 
железную дорогу (КВЖД), тянувшуюся от Дайрена к Харбину и далее, но в ответ на 
соответствующий вопрос Гарримана стал доказывать, что не намерен посягать на 
китайский суверенитет над Маньчжурией.
 С этого времени Рузвельт и небольшая группа его советников с немалой 
озабоченностью обсуждали этот вопрос. Черчилль в целом не вмешивался. Все 
считали, что вопрос следует решить в Ялте.
 Рузвельт заявил, что никаких трудностей с передачей России южной части 
Сахалина и Курильских островов по окончании войны не возникнет. Что касается 
незамерзающего порта на Дальнем Востоке, маршал вспомнил, что этот вопрос 
обсуждался в Тегеране и президент предлагал тогда, чтобы русским был передан в 
пользование незамерзающий порт в начале южной части маньчжурской железной 
дороги. Рузвельт не имел возможности обсудить этот вопрос с генералиссимусом 
Чан Кайши, поэтому не мог говорить за Китай. Русские могли добиться пользования 
портом либо путем аренды у китайцев, либо в результате превращения Дайрена в 
открытый порт под международным контролем в какой-либо форме. Президент 
предпочитал последнее, поскольку видел здесь обстоятельства, сходные с вопросом 
о Гонконге. Он надеялся, что англичане вернут Гонконг Китаю и Гонконг станет 
международным открытым портом. Черчилль, добавил президент, резко возражает 
против этого.
 Затем Сталин поднял вопрос об использовании Советским Союзом железных дорог в 
Маньчжурии. Рассказал о существовании там сети железных дорог, которой 
пользовались цари. Рузвельт снова заметил, что не говорил об этом с Чаном, но 
существует выбор возможностей — аренда дорог под непосредственным советским 
управлением или совместное советско-китайское управление. Сталин отметил, что 
без обеспечения политических условий ему и Молотову трудно объяснить советскому 
народу, почему Россия вступает в войну с Японией, страной, которая, в отличие 
от Германии, не представляет угрозу существованию СССР. Если эти условия 
соблюсти, люди поймут. Сталин не обнаруживал внешне безграничного 
удовлетворения, которое, должно быть, испытывал, пользуясь излюбленной 
аргументацией англичан и американцев — ссылками на общественное мнение — в 
дискуссии с ними же.
 Эта легкая, почти незаметная перепалка между Рузвельтом и Сталиным 
одновременно и высветила, и скрыла остро переживавшиеся национальные интересы и 
долговременные расчеты. Президент и его военачальники давно пришли к выводу, 
что вторжение в Японию обойдется слишком дорого и необходимо советское 
вмешательство в боевые действия на азиатском континенте. По оценкам военных 
стратегов, даже с участием России война в Тихоокеанском регионе продлится 
восемнадцать месяцев после капитуляции Германии. Без русских же война продлится 
бесконечно, с неприемлемыми потерями. Учитывалось также, что Красная армия, раз 
уж представится случай, развернет свои силы на востоке. Сталин ясно давал это 
понять и даже открыто добивался этого снова и снова. Желание русских воевать с 
Японией ради обеспечения своих послевоенных интересов настолько очевидно, а их 
обещания вступить в войну столь определенны, что некоторые западные политики, 
включая Идена, доказывали: Рузвельту нет необходимости делать Сталину уступки, 
Москва и так вступит в войну.
 Но Сталин и конечно же Рузвельт понимали, что важен не столько сам факт 
участия СССР в войне, сколько его сроки и масштабы. И в этом отношении оба 
лидера действовали в условиях жесточайших требований «реальной политики». 
Несомненно, Сталин знал, что нужно делать, лучше Рузвельта, потому что 
приобретал свои знания в более тяжелых обстоятельствах. В 1939 году, опасаясь 
союза капиталистических и фашистских держав против России, он разрубил гордиев 
узел и, поступившись идеологической непорочностью, заключил пакт с Гитлером о 
разделе Польши. Но, едва заключив сделку, кремлевские стратеги оказались в 
ситуации томительного выжидания. Что, если Гитлер заманил Россию, посулив 
половину территории Польши, преднамеренно и ей придется воевать с поляками, не 
согласными капитулировать? Хуже того, что, если Гитлер заключит мир с Варшавой 
и заставит русских воевать с поляками и даже с Францией и Великобританией? 
Тогда, после того как вермахт сокрушил оборону поляков, страхи Сталина 
превратил