зидент сообщил Сталину в резкой 
форме, что не признает люблинское правительство «в его нынешнем составе» и, 
если три лидера не договорятся по польскому вопросу, «они утратят доверие мира».
 Черчилль сказал маршалу: люблинская группировка не представляет даже одной 
трети народа и он опасается арестов и депортации руководителей польского 
подполья. Утверждал, что 150 тысяч военнослужащих польской армии, сражающихся 
на итальянском и других западных фронтах, посчитают себя преданными, если 
лондонское правительство будет проигнорировано. Заметил язвительно, что в 
Египте («например»), какое бы правительство ни проводило выборы, оно их 
выигрывало. На это Сталин ответил: египетские политики занимаются тем, что 
перекупают друг друга, однако этого не произойдет в Польше — там высокий 
уровень грамотности.
 Шаг за шагом Рузвельт и Черчилль вырывали у русских мизерные уступки: 
люблинское правительство «реорганизуется на более широкой демократической 
основе», с включением в него демократических лидеров как внутри Польши, так и 
за ее пределами; в ближайшее время, возможно в течение месяца, следует провести 
свободные выборы без помех на основе свободного избирательного права и тайного 
голосования; в них примут участие такие лидеры, как Миколайчик. Важнее всего, 
однако, не формула проведения выборов, а масштаб возможностей для Вашингтона и 
Лондона реально влиять на реорганизацию правительства и следить за ходом 
выборов. Но даже в этом отношении Сталин пошел на уступку, согласившись, чтобы 
Гарриман и Керр провели консультации с люблинскими и нелюблинскими лидерами в 
Москве. Однако способ проведения выборов и обеспечения порядка на них оставался 
неясным.
 — Господин президент, — сказал Лихи, когда познакомились с компромиссной 
формулой, — она так эластична, что русские могут растянуть ее на расстояние от 
Ялты до Вашингтона без опасности разрыва.
 — Знаю, Билл, знаю. Но это все, что я могу сделать для Польши в настоящий 
момент.
 «Все, что я могу сделать...» Несомненно, Рузвельт уже знал, что компромисс в 
отношении Польши вызовет наибольшую критику по сравнению с другими решениями 
Ялты, но вряд ли предполагал, что этот компромисс послужит позднее средоточием 
обвинений его в предательстве, «продаже» интересов, почти в измене. В Ялте 
президент достиг предела своих возможностей вести политический торг. Его 
позиция определялась не наивностью, незнанием, болезнью или вероломством, но 
признанием фактического состояния дел. Россия оккупировала Польшу; не доверяет 
западным союзникам; располагает миллионом солдат, которые могут присоединиться 
к войне с Японией; способна сорвать усилия по созданию новой международной 
организации; как и прежде, полна решимости отстаивать свою позицию по польскому 
вопросу. Если «Большая тройка» не договорится в Ялте, считал Рузвельт, он 
упустит открывшиеся огромные возможности: для себя — склонить Советы к 
сотрудничеству личным дружелюбием и дипломатией, а для Объединенных Наций — 
вовлечь Россию на многие годы в сообщество стран.
 Рузвельт понимал также, что Польша представляет собой проблему не только сама 
по себе, но и как проявление коммунистических амбиций в Восточной Европе. 
Опасаясь эрозии влияния там Запада, он взял на себя инициативу в разработке 
Декларации освобождения Европы на принципах Атлантической хартии, которая 
поддерживает «право всех народов на выбор формы своего правления», обязывает 
«Большую тройку» оказывать содействие в проведении свободных выборов и 
предусматривает, что три правительства создадут совместный механизм для 
реализации этих целей. Декларация, почти не встретившая возражений со стороны 
англичан или русских, все время присутствовала у Рузвельта на уме, пока шла 
дискуссия о польских выборах. Польша, говорил он, — первый объект приложения 
принципов декларации.
 — Хотелось бы, чтобы выборы в Польше стали первыми, не вызывающими вопросов. 
Вне подозрений — как жена Цезаря. Я ее не знаю, но говорят, она непорочна.
 — Так о ней говорили, — заметил Сталин, — но фактически за ней водились грехи.


АЗИЯ: ВТОРОЙ «ВТОРОЙ ФРОНТ»

 В Ялте президент выглядел столь слабым, черты лица так заострились и поблекли, 
что спутники внимательно высматривали в нем признаки упадка сил. Иден нашел его 
в первый вечер рассеянным и вялым, а лорд Моран описывал как умирающего. Однако 
американцы, тесно работавшие с ним на конференции — Бирнс, Стеттиниус, Лихи, 
Гарриман, — считали, что он руководил работой делегации эффективно и даже 
искусно. Главные официальные заседания приходились на послеполуденное время, 
когда, как показал минувший год, силы Рузвельта бывали на исходе. Но в 
дискуссиях он оставался на высоте, в том числе при обсуждении технических 
вопросов, хотя и не так в них осведомлен, и при том, что на него падало 
дополнительное бремя председательствовать на заседаниях. Президент не столь 
красноречив, как Черчилль, резок и логичен, как Сталин, но в целом показал себя 
живым, внимательным, ясно выражающим свои мысли и даже остроумным. Когда 
Черчилль, защищая свои имперские позиции, заметил, что отослал свои доводы 
Уэнделлу Уилки, президент парировал это замечание вопросом:
 — Не это ли убило его?
 Нельзя считать Рузвельта больным в эти февральские дни в Крыму и в смысле 
позднейших характеристик его как «больного человека в Ялте». Он целыми днями 
напряженно работал, хотя не всегда мог отдохнуть после обеда. Первые несколько 
ночей его периодически будил кашель, но он не жаловался на сердечные и другие 
боли. Бруенн находил его легкие чистыми, а давление стабильным. 
Электрокардиограммы не показывали тревожных изменений. Бруенна, однако, 
тревожило, что президенту не дают покоя англичане: Иден берет его в оборот 
утром, а Черчилль, спавший до полудня, общается с ним после полудня. Вечерние 
банкеты продолжались до поздней ночи. Восьмого февраля, после особенно трудного 
обсуждения польской проблемы, у президента потемнело лицо