| |
атра
войны самостоятельно, разве что при участии Лихи. Осенью ему предстоял экзамен
на роль главы исполнительной власти и ведущего политика. Рузвельт хотел также —
действительно стремился — сначала экзаменоваться на роль главнокомандующего.
По свидетельству Халла, Рузвельту нравился этот титул. Государственный
секретарь писал, что на обеде с министрами администрации, когда Халл собирался
произнести тост, президент попросил обращаться к нему как к главнокомандующему,
а не президенту. Адмирал Кинг тоже писал позднее: за несколько недель до
встречи в Гонолулу Лихи зашел к нему и сообщил — президенту хотелось бы, чтобы
Кинг упразднил использование традиционного термина «главнокомандующий» по
отношению к флоту США в целом, а также к Атлантическому и Тихоокеанскому флотам
и изменил название этих должностей на звания командующих каждого из этих флотов.
Таким образом, останется единственный главнокомандующий. Что это было — приказ
или просьба, спрашивал Кинг. Лихи сказал, что просьба; он точно знал: президент
хочет, чтобы указание выполнили. Кинг решил, что Рузвельт просто желает
подчеркнуть свою роль в год выборов.
Но дело не только в этом; Рузвельт не просто принял роль главнокомандующего —
он вжился в нее. Точно так же, как ему доставляло удовольствие рассказывать
репортерам о своей былой журналистской работе (главным образом в «Гарвард
кримзн»); или фермерам — что занимается лесоводством; или бизнесменам — что
участвовал в различных финансовых проектах, теперь он мог говорить военным о
своем опыте главнокомандующего. Но чувство сопричастности военной роли более
глубокое, быть может, потому, что он остро ощущал свою неполноценность в связи
с непрохождением действительной военной службы в годы Первой мировой войны. Ему
хотелось быть профессиональным военным; мало иметь должность помощника министра
флота во время той войны — он страстно стремился к службе на заморских
территориях; недостаточно занимать пост президента Соединенных Штатов — нужно
стать символом в военной форме.
Следствием этого стало глубокое взаимопонимание между президентом и его
военачальниками. Он часто подтверждал, что никогда не навязывал штабу свои
решения.
— Между нами не было существенных разногласий, — говорил он, имея в виду
Объединенный комитет начальников штабов (ОКНШ), — не было даже мелких
разногласий.
Лишь в ограниченном смысле верно, что ОКНШ не представлял жесткого
окончательного плана, который президент решительно не отверг бы. Фактически он
пренебрег советами военных, принимая решение о вторжении в Африку или другие
решения. Многие конфликты оказались предупреждены, потому что военные знали
взгляды президента и никогда не позволяли разногласиям брать верх. Важно и то,
что президент знал о такой согласованности и даже хвастал ею. В отдельных
спорах между президентом и начальниками штабов он старался настоять на своем
без излишнего давления и при помощи разных маневров — не позволял, чтобы возник
конфликт.
Даже будучи уверенным в своей правоте, президент по политическим соображениям
стремился не навязывать военным свое решение. Подобные проблемы не волновали
Фьорелло Ла Гардиа. Сын армейского брандмейстера, прошедший ряд военных
должностей в западной армии, гордившийся своей службой в авиации в годы Первой
мировой войны, мэр стремился работать в штабе Эйзенхауэра по связям с
гражданскими проблемами. Маленький Цветок усматривал для себя обширное поле
деятельности в Италии, но в любом случае хотел носить военную форму, особенно
форму бригадного генерала.
Рузвельт послал телеграмму Эйзенхауэру с просьбой принять Ла Гардиа в свой
штаб. Эйзенхауэр согласился, но пожаловался в Пентагон. Стимсон и Маршалл
обратились в Белый дом как раз вовремя, для того чтобы постараться убедить
президента не производить Ла Гардиа в бригадные генералы, но присвоить ему
звание полковника и отправить его в Шарлоттсвилль ответственным за военную
подготовку гражданского населения.
— В этой странной администрации за эффективность работы приходится платить
постоянной бдительностью, — ворчал Стимсон.
Когда Макклой сообщил мэру об этом решении, Ла Гардиа прибыл в Вашингтон
повидаться со Стимсоном. Министр доложил Рузвельту о встрече, из которой
следовало:
«1. Я сказал ему, что имеется две линии, каждой из которых он может держаться,
но не двух сразу. Он может быть либо солдатом, либо пропагандистом, но не тем и
другим сразу. Армия не занимается пропагандой.
2. Я настоятельно рекомендовал ему как другу сохранить свою должность мэра и
использовать свое влияние на итальянцев, находясь на этом посту. Сказал, что
его слова могут принести в этом случае гораздо больше пользы, чем если он
наденет военную форму, не говоря уже о том, что станет липовым генералом...»
В ответ Рузвельт направил министру письмо с весьма жесткими формулировками:
«Откровенно говоря, мне кажется, вы обошлись с Ла Гардиа несправедливо.
Не согласен с вашим параграфом № 1, где вы утверждаете, что он может быть
военным или пропагандистом, но не тем и другим сразу.
В свете того, что мне известны буквально сотни офицеров, которых вы призвали
из числа гражданских лиц и которые не являются ни военными, ни пропагандистами,
я не понимаю, как вы могли ставить мэра перед такой альтернативой...
Мне не нравится и ваш параграф № 2, в котором вы утверждаете, что Ла Гардиа не
следует быть липовым генералом. В строгом смысле этого слова у вас большое
число таких липовых генералов...
Не думаю, чтобы Ла Гардиа стремился к «авантюрам». Считаю, что приписывать ему
такие мотивы несправедливо. Подобно большинству нормальных людей, он
действительно надеется принести пользу на
|
|
