маршал долго спорили о месте конференции. 
Рузвельт уверял, что не может лететь в Тегеран, поскольку не в состоянии 
подписать или отклонить законопроекты конгресса в течение десяти дней, которые 
предоставляет ему конституция. Сталин упорно настаивал на столице Персии. Оба 
лидера намекали, что планы проведения конференции могут быть сорваны, если не 
признают его выбор; Сталин выиграл этот дипломатический «петушиный бой» — 
Тегеран намечен в качестве места встречи.
 Поездка в Москву Халла стала полезным средством дипломатического зондажа 
президента и чем-то вроде триумфа для государственного секретаря. Он покинул 
Вашингтон, повысив свой престиж в столице, поскольку президент наконец 
потребовал отставки Самнера Веллеса, который продолжал раздражать Халла своими 
самостоятельными выходами на Белый дом и зарубежных послов. «Галантному старому 
орлу», как позднее называл Халла Черчилль, удалось как-то пережить первый в 
жизни авиарейс, изнурительные споры, банкет в Кремле. Он вел переговоры с 
Иденом и Молотовым по вопросам обширной повестки дня хладнокровно, хотя и 
несколько нудно. Выяснил, что русские заинтересованы главным образом в открытии 
второго фронта, англичане — в политических преобразованиях в Италии, в то время 
как сам он добивался декларации четырех держав о принципах послевоенной 
безопасности. Заручился согласием Молотова на реализацию американского проекта. 
Основная проблема не столько содержание — принятие на себя обязательства 
проводить консультации и совместные акции по обеспечению международного права и 
порядка до учреждения глобальной организации по безопасности, — сколько вопрос, 
следует ли привлечь к подписанию документа Китай, чего Рузвельт и Халл очень 
хотели. В конце концов Молотов согласился и на это.
 В последний вечер конференции Халл сидел на банкете в честь делегации США в 
Большом Екатерининском зале Кремля. Маршал был необычайно любезен. Впрочем, 
когда Халл попытался склонить хозяина банкета к встрече с Рузвельтом не в 
Тегеране, а где-нибудь поближе к Вашингтону, Сталин посуровел. Затем неожиданно 
сделал заявление, которое наэлектризовало Халла. Государственный секретарь счел 
это заявление настолько важным, что сообщил о нем президенту телеграммой, 
первая часть которой зашифрована кодом ВМС, а вторая — армейским:
 « Секретно, срочно. 
  Москва, 2 ноября 1943 г. 
  Президенту, лично от Халла, совершенно секретно. 
 От высочайшего представителя власти мне передано сообщение, которое мне 
надлежит направить лично Вам в полной секретности. Сообщение обещает вступление 
в войну и помощь в разгроме противника».
 « Секретно. 
  Без номера, совершенно секретно, президенту, лично от Холла. 
 На Дальнем Востоке после поражения Германии (здесь заканчивается часть 
телеграммы, зашифрованная другим кодом). Пожалуйста, телеграфируйте мне 
чрезвычайно срочно свое мнение в Каир».
 У нас нет документальных подтверждений ответа Рузвельта Халлу. Возможно, его 
столь же озадачила телеграмма государственного секретаря, сколько обрадовала. В 
сущности, новость нельзя отнести к разряду сенсационных, поскольку Советы давно 
намекали о своем желании присоединиться к войне с Японией после разгрома 
Германии. Но то, что Сталин сделал такое определенное и важное обещание без 
политического торга и как бы невзначай, причем скорее Халлу, чем Рузвельту, 
должно быть, и озадачило президента. Несомненно, он полагал, что пелена 
таинственности вокруг всего этого скоро спадет, поскольку сразу после 
триумфального возвращения Халла из Москвы президент отбывал на конференцию с 
Черчиллем и Чан Кайши в Каире и, как он надеялся, в последующем — на встречу со 
Сталиным.
 В день прекращения огня 11 ноября 1943 года, когда сгустилась тьма, президент, 
Гопкинс, Лихи, Уотсон и два других помощника не спеша выехали из компаунда 
Белого дома и направились на базу ВМС в Квантино, штат Вирджиния. Спутники сели 
на яхту «Потомак», которая, пройдя по спокойной реке определенное расстояние, 
бросила рано утром якорь в устье Потомака. На заре президент наблюдал на 
расстоянии 5 миль массивный силуэт линкора «Айова». Вскоре «Потомак» 
приблизилась к «Айове» и с появлением солнца главнокомандующего без фанфар 
подняли на специальном приспособлении с палубы яхты на главную палубу дредноута.

 В своих апартаментах президент обнаружил карточку, указывающую на то, что 
помещение является каютой капитана, принимать пищу он будет в кают-компании 
флагмана, совершать морские прогулки на винтовом вельботе «Ли» и прогуливаться 
по всему пространству палубной надстройки, вдоль левого и правого бортов 
линкора.
 В целом жизнь на большом корабле текла буднично, за исключением пугающего 
отрезка времени на второй день плавания. С удобного места рядом со своей каютой 
президент наблюдал за учебными стрельбами «Айовы». Пятидюймовые орудия 
производили оглушающий грохот, в то время как дредноут неожиданно изменил курс, 
дал сильный крен и двинулся дальше со скоростью 31 узел. Офицер на мостике, 
расположенном двумя палубами выше президентской, перегнулся через поручни и 
прокричал:
 — Эта штука — настоящая! Настоящая!
 Гопкинс спросил Рузвельта, не хочет ли он уйти в каюту.
 — Нет, — ответил президент. — Где она?
 Гопкинс бросился к поручням как раз вовремя, чтобы заметить огромный взрыв в 
кильватере корабля. Оказалось, это взрыв торпеды, случайно выпущенной 
эсминцем-эскортом. Адмирал Кинг тут же предложил освободить командира эсминца 
от должности, но Рузвельт не поддержал его, несомненно следуя соображению, что 
для бедняги достаточное наказание — открытие, что он чуть не торпедировал 
корабль с пятью адмиралами на борту.
 «Пока все идет хорошо, поездка