до конца; ничего 
нового нет, поскольку этот человек постоянно лжет своими комментариями.
 Репортеры знали, кого и что он имел в виду: Дрю Пирсон только что написал в 
«Вашингтон мерри гоу раунд», что Корделл Халл — «давний русофоб», а в 
радиопередаче утверждал, что Халл и его главные помощники «Адольф Берле, Джимми 
Данн, Брекинридж Лонг действительно желают, чтобы Россия истекла кровью, — и 
русские знают об этом...». Халл показал эти заявления президенту, заклеймил их 
как «чудовищные, дьявольские фальшивки» и пригласил советского поверенного в 
делах Андрея Громыко в Государственный департамент, чтобы опровергнуть ложь.
 Наблюдатели гадали, почему администрация отреагировала столь резко на 
кажущийся мелочным укол. Пирсон не первый, кто выдвигал против администрации 
подобные обвинения. Все дело во времени их появления. В конце августа 1943 года,
 сразу же после Квебека, президент столкнулся с фактом, что его план по 
объединению всех антифашистских сил рушится. Хотя в 1943 году военные поставки 
России резко возросли, они сопровождались бесчисленными жалобами и 
недопониманием с советской стороны. Ответственные американские чиновники 
ворчали, что Советы в публичных и частных оценках преуменьшают значение военных 
усилий США. Советские газеты хором подвергали критике дипломатические и военные 
действия своих союзников. И кроме того, ни Черчилль, ни Рузвельт еще не 
встречались с Чан Кайши.
 После Квебека Сталин, очевидно, уязвлен еще одним совещанием Рузвельта и 
Черчилля по вопросам войны в его отсутствие. Больше терпеть это он не собирался 
и направил в августе послание президенту и премьеру: «На сегодня обстановка 
выглядит так: США и Великобритания достигают друг с другом соглашения, а СССР 
информируется о соглашении между двумя державами как третья сторона, 
находящаяся в положении пассивного наблюдателя». Сталин имел в виду переговоры 
с Италией, но в целом считал себя исключенным из англо-американских дискуссий. 
Его реакция озадачивала, поскольку раньше он отказывался встречаться с 
Рузвельтом и Черчиллем. Возможно, в данный момент для него важнее было 
высказать обиду, чем встретиться, — в том смысле, что русские несли основное 
бремя войны, но воспринимались союзниками наполовину.
 Осенью 1943 года более всего тревожили разрозненные признаки того, что Советы 
всерьез сделают ставку на одностороннюю стратегию. Отзывы Майского и Литвинова 
служили зловещим напоминанием о дипломатической прелюдии к нацистско-советскому 
пакту 1939 года. Весь 1943 год поступали сообщения о зондаже обстановки 
Берлином и Москвой — хотя условия и степень серьезности возможного сближения 
оставались неясными. Кремль постоянно выражал беспокойство, что англичане и 
американцы пойдут на сделку с немецким правительством без Гитлера и оставят 
Германию и СССР в смертельной схватке один на один. Некоторых русских, казалось,
 меньше беспокоила отсрочка десантной операции через пролив. Александр 
Корнейчук, заместитель комиссара по иностранным делам, говорил в Москве 
Александру Вирту:
 — Дела у нас на фронте идут так хорошо, что, может, лучше, если второго фронта 
не будет до будущей весны. Открыть второй фронт немедленно — и немцы могут 
позволить англичанам и американцам оккупировать Германию. Это выставит нас в 
довольно глупом виде...
 Не блефует ли Москва? Не утонченный ли это шантаж? Не стоит ли Россия на 
распутье между двумя внешнеполитическими курсами — сотрудничеством в рамках 
коалиции и агрессивной изоляцией, как требовала, видимо, обстановка? Рузвельт и 
Сталин имели в своем окружении упертых политиков, с которыми приходилось 
спорить. Президент сталкивался с такими политиками как в администрации, так и 
вне ее. Некоторые чины в Пентагоне доказывали: Советы преследуют сугубо 
эгоистичные цели, способны понимать лишь язык силы; Вашингтон должен проводить 
реалистичную политику, следовать стратегии баланса сил. Уильям Буллит 
представил Рузвельту в начале года подкрепленный доказательствами, убедительный 
доклад, в котором утверждалось, что Россия не окажет никакой помощи в войне с 
Японией по окончании европейской войны, а Англия — крайне незначительную; 
Москва будет решать свои проблемы в Европе, пока США ведут боевые действия в 
Тихом океане, и Рузвельт должен либо добиться от Москвы и Лондона серьезных 
уступок, либо изменить всю стратегию, сделав приоритетом войну с Японией.
 Многие из несогласных демократов все еще добивались переключения главных 
усилий на войну в Тихоокеанском регионе. Ходили слухи, будто лидеры 
республиканцев поддерживали негласные контакты с Макартуром. Другие ушли 
недалеко от прежней изоляционистской позиции. Однако часть республиканцев, и 
особенно Уилки, занимали передовую позицию — поддерживали курс на упрочение 
англо-американо-советского партнерства и лидерства США в сильной послевоенной 
организации безопасности. Республиканцы провели на острове Макинак, в Мичигане, 
широко разрекламированную конференцию в качестве прелюдии к президентской 
кампании 1944 года. Некоторые из конгрессменов оставались такими же 
консерваторами, как и прежде, но президентские республиканцы во главе с Дьюи от 
Нью-Йорка, Уорреном от Калифорнии и другими губернаторами занимали в целом 
интернационалистскую позицию. Похоже, Рузвельту предстояло иметь дело с двумя 
внешнеполитическими линиями республиканцев: одной следовали президентские 
республиканцы, другой — республиканцы конгресса.
 Однако в самый темный период советско-американских отношений пробился луч 
света, принесший благоприятную возможность. После взятия назад своего согласия 
встретиться с Рузвельтом в Фэрбенксе Сталин регулярно отклонял предложения 
Черчилля и Рузвельта установить новый срок встречи трех лидеров. Тем не менее 
одобрил идею конференции в Москве министров иностранных дел трех стран; обмен 
мнениями относительно планов этой встречи привел, естественно, хотя и 
необъяснимым образом, к постепенному принятию Сталиным первого приглашения на 
встречу «Большой тройки». Президент и