роходит с полным комфортом, — писал президент 
дражайшей супруге через несколько дней. — Достаточно тепло, чтобы сидеть в 
одном свитере поверх рыбацкой рубашки и брюк. Не могу писать о маршруте, но 
завтра вечером мы увидим Африку, а в субботу утром сойдем на берег... Какое 
облегчение обходиться без газет...»
 Рузвельт ничего не сообщил в письме об инциденте с торпедой, но, возможно, это 
наименьшая угроза. Пока корабль шел в открытом море, сотрудники службы 
безопасности установили, что некоторые газеты открыто пишут о местах 
предстоящих встреч. Очевидно, что места остановок президента могут быть 
атакованы немецкими самолетами с аэродромов Греции или с других территорий или 
что нацистские фанатики попытаются совершить покушения, но Рузвельт и Черчилль 
договорились не менять своих планов. Пройдя пролив Гибралтар, «Айова» 
направился в Оран. Здесь президента приветствовали Эйзенхауэр и другие 
военачальники, а также сыновья — Эллиотт и Франклин. Затем Рузвельт пережил 
сорок восемь напряженных часов: летал вместе с Айком в Тунис; ездил на 
автомобиле в Карфаген, где провел ночь на вилле с окнами, обращенными к морю; 
инспектировал звено аэрофотосъемки Эллиотта; осматривал руины Карфагена, 
сгоревшие танки, взорванные военные склады, противотанковые рвы, нерасчищенные 
минные поля битвы за Тунис. Совершил перелет по маршруту, пролегавшему вдоль 
Нила, в Каир, где приземлился 22 ноября утром в понедельник.
 Черчилль давно заманивал Рузвельта в Каир — рассказывал о роскошных виллах и 
садах в тени пирамид, сулил уединение и прогулки в пустыне. Едва ли он 
преувеличивал. Встретив друга в аэропорту, премьер сопроводил его в большую 
виллу посла Александра С. Кирка, где президент остановился. Здесь в последующие 
несколько дней Рузвельт принимал, как какой-нибудь властелин старого времени, 
посетителей: англичан, египтян, греков, югославов, русских и китайцев.
 Вскоре после прибытия Рузвельта виллу посетили генералиссимус и мадам Чан 
Кайши. Президент встретился с мужчиной невысокого роста, в военной форме цвета 
хаки, с гладким, без единой морщины лицом и наголо бритым черепом. Внешне Чан 
казался спокойным, сдержанным и уверенным в себе, но со временем Рузвельт 
обнаружил, что генералиссимус подвижен в настроениях, насторожен и весьма 
зависим от супруги. В то время как Черчилль тщетно уговаривал и наконец оставил 
надежду склонить супругов к поездке для осмотра пирамид, президент довольно 
часто виделся с Чаном и его женой в приватной обстановке и пытался завоевать их 
доверие. Эти попытки требовали от Рузвельта всей силы обаяния и немалой 
находчивости, поскольку против генералиссимуса действовало два мощных фактора. 
Один — убывание веры в боеспособность его армий. Другой — кардинальное 
изменение обстановки в Тихоокеанском регионе. По мере того как оперативная зона 
американского флота распространялась к западу от Гавайев, Объединенный комитет 
начальников штабов склонялся к выводу, что скорейший способ одолеть Японию 
вслед за Германией — это прямая операция амфибийных сил в центральной части 
Тихого океана и с юго-запада. Поэтому Чан терял монополию на единственный 
подходящий плацдарм для генерального наступления на Японию.
 Рузвельт превзошел себя. Вечером после второго дня конференции за обедом с 
Чаном и мадам он дал ясно понять, что после войны Китай получит полноправное 
членство в «Большой четверке». Предложил Китаю ведущую роль в послевоенной 
оккупации Японии — это Чан отклонил — и в получении репараций. Согласился на то,
 чтобы восстановить распространение суверенитета Китая на четыре 
северо-восточные провинции, а также Тайвань и Пескадорские острова; чтобы Китай 
и США сообща оккупировали острова Рюкю на принципах международной опеки. 
Рузвельт предложил в общей форме заключить после войны договор о безопасности 
двух держав. По своему обыкновению, он занял резкую позицию в отношении 
колониализма, подняв даже вопрос о Гонконге.
 Супружеская чета благосклонно внимала всем этим предложениям и добрым жестам, 
хотя относительно Гонконга генералиссимус высказался за то, чтобы президент 
обсудил этот вопрос с англичанами перед дальнейшими переговорами на этот счет. 
Рузвельт возражал или, как минимум, проявил уклончивость в одном вопросе. Речь 
идет вот о чем. Чан попросил, чтобы его стране позволили участвовать в 
заседаниях многостороннего комитета начальников штабов или в объединенном 
совете США — Китай, органе, который следует создать. Многосторонний комитет уже 
рассматривал этот вопрос. Американцы отнеслись прохладно, англичане — даже 
холодно к чему-нибудь большему, чем приглашение Китая или России на заседания 
комитета, где обсуждается обстановка на китайском или советском фронте. 
Основная стратегия, подлежащая осуществлению изо дня в день, должна 
вырабатываться англичанами и американцами.
 Многосторонний комитет тотчас создал прецедент подобного рода. В тот же день 
он провел заседание по вопросу о роли Китая в разгроме Японии, но китайским 
военным позволил присутствовать только в конце заседания. От азиатского 
командования докладывали обстановку на своих театрах войны Маунтбэттен и 
Стилвелл. Планы относительно Китая, выработанные на последующих заседаниях 
участников конференции в Каире, все еще не выяснены в деталях, но основная 
линия в целом очевидна. Чан должен внести основной вклад в наземные операции в 
Бирме в том случае, если союзники реализуют обещанную широкую амфибийную 
операцию в Бенгальском заливе. Черчилль возражал против обязательства на этот 
счет, поскольку оно могло поставить под угрозу осуществление его основных 
задумок в Средиземноморье. Рузвельт опасался такого обязательства: с одной 
стороны, из-за первоочередного значения десантной операции через пролив; с 
другой стороны — считал, что китайцы медлят с активным участием в войне, 
союзники не выполнили своих обещаний Чунцину, Чан должен иметь что-нибудь в 
активе от конференции в Каире для предъявления народу. Черчилль твердо стоял на