Но никакого подтверждения – вообще никаких сообщений – от адмирала Куммеца не 
поступало даже после его прибытия в Альта-фьорд. Причиной этого было то, что он 
не хотел посылать сообщения по радио, которое вражеская разведка могла 
перехватить и расшифровать. Свой рапорт он отправил из Норвегии по телеграфу.

К сожалению, телеграфная связь в Северной Норвегии на какое-то время вышла из 
строя. И вместо получения радостного сообщения о громком успехе, которого он 
ждал, Гитлер услышал переданное в новостях английское коммюнике о том, что 
неудачная атака германских кораблей на конвой была отбита, а конвой достиг 
места назначения невредимым.

После этого Гитлер впал в безудержный гнев, несправедливо обвиняя нас в том, 
что информация была намеренно скрыта от него. Он заявил о своем намерении 
немедленно вывести из военных действий все крупные корабли и записал в «Военном 
дневнике» свое мнение о том, что крупные корабли совершенно бесполезны. Он не 
стал слушать никаких объяснений вице-адмирала Кранке, моего личного 
представителя в ставке, и потребовал от меня по телефону немедленно явиться к 
нему для доклада.

Я сказал, что мне потребуется некоторое время на то, чтобы составить всю 
картину в мельчайших деталях, и по моей просьбе военно-морской штаб затребовал 
у адмирала Куммеца полный доклад о его операции в Северной Норвегии. Лишь к 6 
января я имел полную картину того, что произошло.

К этому времени Гитлер уже взял себя в руки, но мне сразу стало понятно, что он 
намерен потребовать моей отставки.

В течение целого часа Гитлер в присутствии фельдмаршала Кейтеля отчитывал меня. 
Он снова и снова повторял свои обвинения в том, что мы придержали неподходящую 
информацию. Он обвинял военно-морской флот во всех грехах и делал это в 
совершенно недопустимом тоне. Он позорил его основы, принижал все, что было 
сделано с 1864 года, и в конце концов заявил, что, за исключением подводных 
лодок, вся история германского флота – одна сплошная пустота.

Влияние Геринга и его интриги сквозили в каждом слове Гитлера. До этого крупные 
корабли были предметом его гордости и особого интереса. Теперь он клеймил их 
как в высшей степени бесполезные, к тому же требовавшие прикрытия из авиации и 
менее крупных кораблей всякий раз, когда они выходили в море. Еще он говорил о 
том, что в случае каких-либо действий союзников против Норвегии ВВС будет 
гораздо целесообразнее использовать для нанесения ударов по британскому флоту, 
чем для прикрытия с воздуха наших кораблей. Затем он заявил, что крупные 
корабли не представляют теперь оперативной ценности, что они должны быть 
поставлены на прикол, а их орудия должны использоваться там, где в них есть 
постоянная нужда, – на суше. Под конец он даже стал критиковать затопление 
германского флота в Скапа-Флоу и раскритиковал моральный дух моряков, который, 
вплоть до этого события, он всегда ценил весьма высоко. Было совершенно ясно, 
что вся эта диатриба[62 - Диатриба(греч.) – здесь: резкая обличительная речь.] 
в отношении флота, которым я командовал, понадобилась только для одной цели – 
чтобы оскорбить лично меня. Гитлер заключил ее предложением мне подготовить 
меморандум, в котором я мог изложить свою точку зрения, отличную от его 
взглядов, на роль крупных кораблей.

В течение всей его речи мне пришлось предельным усилием воли заставить себя 
хранить молчание. Я считал ниже достоинства старшего офицера флота пытаться 
опровергать эти в высшей степени несправедливые обвинения.

Когда он закончил говорить, я спокойно попросил его разрешить поговорить с ним 
наедине. Фельдмаршал Кейтель и две стенографистки вышли из комнаты.

В течение десяти долгих лет я был советником Гитлера во всем, что касалось 
проблем военно-морского флота. При этом он отнюдь не был просто 
незаинтересованным слушателем. Он проявлял живой интерес к кораблям и к 
военно-морским проблемам. Он часто высказывал свое одобрение постоянством флота,
 а также его достижениями и его командованием. В мои обязанности в рамках моего 
положения входило предупреждать его время от времени об опасностях такой 
политики, которая могла привести нас к конфликту с британской морской мощью. 
Каждый раз при этом Гитлер заверял меня, что он никогда не даст подобному 
конфликту разгореться. Затем, когда, вопреки его заверениям, Германия все же 
втянулась в войну с Англией и Францией, я обращал его внимание на то, что 
Англия является опаснейшим из наших противников и все наши усилия должны быть 
направлены против нее. Но в каждом случае он поступал своим, причем прямо 
противоположным, образом.

Влияние, которое я некогда имел на Гитлера, как я понял, сошло на нет. Возможно,
 мой собственный подход к тем или иным проблемам был неверным, хотя на самом 
деле наши аргументы всегда были объективными и никогда личными. Начиная с 
оккупации Норвегии, однако, он игнорировал мои советы. Он так и не смог 
заставить себя удалить Тербовена, потому что тот был ветераном партии, хотя он 
прекрасно знал, что действия Тербовена являются губительными для правительства. 
Несмотря на мои самые энергичные возражения, он ввязался в войну с Россией.