боевого заслуженного офицера он не опустился, но строго предписал ему 
присутствовать на всех вахтпарадах, смотрах и прочих экзерцициях, проводимых им 
на Марсовом поле польской столицы либо на ее Саксонской площади.

Давыдову скрепя сердце пришлось подчиниться. Здесь, в Варшаве, ему выпало 
вдосталь наглядеться на все кичливое высокомерие и необузданное самоуправство 
императорского братца, оравшего на полковых командиров при выстроенных войсках:

— Vous n'etes que des cochons et des miserables, c'est une vraie calamite que 
de vous avoir sous mon commandement![42 - — Вы — отъявленные свиньи и негодяи, 
истинное несчастье — командовать вами! (франц.).]

Нагляделся он и на прусские порядки, насаждаемые цесаревичем в подчиненных ему 
частях, и на под стать своему повелителю его ревностных подручных, среди 
которых особо выделялся хитрый и корыстный гнилозубый грек генерал-адъютант 
Курута, на плацу не сводящий восторженного взора с великого князя, а по вечерам 
взимавший с полковых офицеров взятки в виде крупных карточных проигрышей.

Обо всем этом и о многом другом, чему он окажется невольным, а вернее, 
подневольным свидетелем, Денис Давыдов расскажет потом с желчью, гневом и 
разящей иронией в своем очерке «Воспоминание о цесаревиче Константине 
Павловиче», который в России и в то время и позже, конечно, опубликовать было 
немыслимо. Впервые этот очерк, как и некоторые другие крамольные сочинения 
поэта-партизана под заглавием «Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России 
ценсурою не пропущенные» издаст в Лондоне и Брюсселе в 1863 году известный 
политический эмигрант князь Петр Долгоруков...

Газеты приносили в Варшаву тревожные вести о грозных приготовлениях Наполеона. 
Передовые корпуса русской армии были уже в походе. Из Петербурга снова, как 
сказывали, в направлении Вильны выступила гвардия. Через польскую столицу 
продолжали ехать к своим полкам отпускные офицеры. А Давыдов должен был 
по-прежнему торчать на смотрах и вахтпарадах упрямого цесаревича.

Денис буквально был в отчаянии. Тяжкое положение его усугублялось еще и тем, 
что, считаясь в отпуску, он никакого жалованья не получал. Немногие деньги, 
взятые с собою из Москвы, были уже на исходе, а прояснения с его отъездом 
никакого не было.

За Давыдова было попытался вступиться оказавшийся в Варшаве проездом его давний 
товарищ, бывший кавалергард, а ныне полковник и флигель-адъютант Павел Киселев, 
отправленный с каким-то поручением из Петербурга к Барклаю-де-Толли, не столь 
давно получившему чин фельдмаршала. Но и он не смог поспособствовать, цесаревич 
в отношении Давыдова продолжал упрямиться. Тогда тот же Киселев подсказал 
Денису мысль обратиться за содействием к их общему приятелю Арсению Андреевичу 
Закревскому, которого будто бы уже назначили дежурным генералом главного штаба.

Отношения с Закревский у Давыдова были самые добрые. После знакомства на 
финской почтовой станции Сибо они неоднократно встречались и во время шведской 
кампании, и в пору ведения военных действий на Дунае, где Арсений Андреевич 
продолжал исполнять должность адъютанта при молодом графе Каменском. После же 
смерти командующего он оказался на какое-то время не у дел, и Денис сам его 
рекомендовал Ермолову, который и сделал Закревского правителем военной 
канцелярии Барклая-де-Толли. Теперь же Давыдову приходилось уповать на помощь 
старого друга.

Закревский откликнулся коротким дружеским посланием, в котором обещал 
похлопотать за Дениса.

Зная казенную волокиту, Давыдов умолял друга ускорить дело. Через неделю он 
пишет ему новое письмо, в котором выражает уверенность, что Закревский вызволит 
его наконец «из этого, проклятого омута». Тут же он сетует и на вопиющую 
несправедливость, учиненную с его производством в генералы: «...Сверх особых 
притеснений, не знаю, что я: полковник ли или генерал? Пора решить меня или уже 
вовсе вытолкнуть со службы...»

В этот же пакет, посланный Закревскому, Давыдов вложил и свое письмо, 
написанное по-французски, адресованное Александру I, в надежде, что Арсений 
Андреевич найдет способ вручить его находящемуся при армии государю.

Обращение к монарху было сдержанным и исполненным достоинства.

Теперь надобно было снова набираться терпения и ждать.

Сидя в наскучившей ему Варшаве, Денис Давыдов понемногу втягивался и в 
литературную работу: он продолжал приводить в порядок свои партизанские записи 
и пробовал вновь писать удалые стихи, все еще надеясь снова схватиться в 
горячем бою с прежним неприятелем.

		Я люблю кровавый бой,
		Я рожден для службы царской!