| |
дуэльные истории. Его внимание и забота были воистину трогательными. То он
заявится в давыдовский дом на Пречистенке с огромным, только что присланным ему
каким-то приятелем из Германии страсбургский пирогом, то завлечет Дениса к себе
и неожиданно явит взору одетую в платье мифической хариты премилую
актрису-певунью, то повезет его в Немецкую слободу на таинственную проповедь
какого-то заезжего мистика-спиритиста...
С глубокой признательностью к нему Давыдов и написал стихотворное послание,
адресованное Федору Толстому и озаглавленное «Другу-повесе».
С Танюшей Ивановой отношения у Давыдова в эту пору проистекали весьма сложно. С
нею он почти не виделся. Играть перед юною танцовщицей роль развенчанного героя
ему представлялось мучительным, а искать слова в свое оправдание и в осуждение
какого-то неведомого недоброжелателя — тем более... Она же, в свою очередь,
предполагала внезапное охлаждение с его стороны и объясняла это каким-либо
новым увлечением лихого гусара. Видимо, в пику ему, как сказывали, Танюша
начала выказывать явную благосклонность хлыщеватому балетмейстеру-поляку Адаму
Глушковскому, давно за ней увивавшемуся. В результате страдали оба — и Денис, и
Татьяна, и выхода из этого двойственного состояния покуда не виделось.
Меж тем наступила весна, которая принесла нежданное известие, разом
всполошившее обе русские столицы.
Из немецких газет «Гамбургский курьер» и «Устья Эльбы», опережавших по
европейским сообщениям отечественную прессу, стало вдруг ведомо о событии
чрезвычайном: Наполеон покинул остров Эльба, куда его было упрятали главы
союзной коалиции, с отрядом в 900 человек высадился на берегу Франции в бухте
Жуан, двинулся к Греноблю и, присоединив к себе высланные против него
правительственные войска, победоносным маршем вошел в Париж. Народ повсюду
приветствовал его как избавителя от ненавистных Бурбонов. Незадачливый Людовик
XVIII со всей своей королевскою семьею бежал в Бельгию. Переворот будто бы
произошел без вооруженной борьбы.
Едва Давыдов узнал эту новость от расторопного и осведомленного более всех
прочих друзей и знакомых Американца, как тут же понял, что она означает новую
войну.
Наскоро собравшись и облачившись в свой старый полковничий мундир, Давыдов,
распрощавшись с друзьями и близкими и оставив Танюше Ивановой пылкое, но
сумбурное послание, помчался на почтовых в сторону западной границы. Он для
начала стремился поскорее прибыть в свой родной Ахтырский гусарский полк,
находящийся в составе оккупационных войск в Пруссии, а там, как говорится,
время покажет.
В дороге у Дениса, однако, случилось непредвиденное осложнение. Приехав в
Варшаву, где находилась штаб-квартира великого князя Константина Павловича, он,
зная, что миновать ее никак невозможно, направился туда, чтобы сделать обычную
отметку в своих проездных документах и следовать затем далее. Здесь же бумаги
его лощеные свитские молодцы неожиданно изъяли под предлогом того, будто
цесаревичу вышло повеление государя непременно задерживать следующих из
отпусков офицеров и решать их судьбу самолично.
Давыдову оставалось лишь ждать. Но дни шли за днями, а дело его никак не
решалось. Он, разумеется, осаждал канцелярию великого князя, просил, увещевал,
требовал ордера на скорейший отъезд к полку, но ему неизменно отвечали, что его
высочеству покуда недосуг заняться бумагами полковника Давыдова. И без того
уязвленный Денис не сдержался и вгорячах рассорился с дежурным офицером,
разговаривавшим с ним с непомерным высокомерием и наглостью, осыпал его
дерзостями, а заодно помянул недобрым словом и всю их штаб-квартиру. О
происшествии доложили, должно быть, великому князю, сгустив к тому же краски.
Во всяком случае, когда Денис наконец пробился к Константину Павловичу, тот в
полной мере явил ему свой взбалмошный и неудержимо-гневный нрав. Никаких просьб
о возвращении его в полк он даже не стал слушать. Выкатив глаза и брызгая
слюною, его высочество визгливо кричал о том, что некоторые штаб-офицеры за
минувшую кампанию совсем распустились, ударившись в партизанство, и совсем
забыли, что в армии существует порядок и высшее начальство. Дабы сызнова
приучить их к дисциплине и чинопочитанию, теперь надобно сих господ командиров
самих нещадно гонять на плацу, как желторотых кадетов, до той поры, покуда они
не позабудут свои вольные и дерзкие замашки.
Великий князь продолжал еще что-то подобное выкрикивать. А Давыдов смотрел в
его покрасневшее от натуги и злости курносое личико и невольно ловил себя на
мысли, что глаза Константина Павловича, остекленевшие, неподвижные, будто
залитые тускло-серым свинцом, до удивления напоминают ему пустой и угрожающий
взгляд отставного актера Украсова, целившего в него однажды из старого мушкета
сквозь железные прутья при входе в мрачную казарму для театральных воспитанниц.
Дело обернулось куда как скверно. Великий князь оставил Давыдова в Варшаве на
неопределенное время. Правда, до обучения шагистике и воинским артикулам
|
|
