Сабля, водка, конь гусарской,
		С вами век мне золотой!..

		За тебя на черта рад,
		Наша матушка Россия!
		Пусть французишки гнилые
		К нам пожалуют назад!..

А меж тем прогремело Ватерлоо. Бесславно для Наполеона окончились сто дней его 
нового правления. Союзные войска вновь заняли Париж. А вторично низвергнутого 
французского императора на английском военном корвете отправили в его последнее 
заточение на далекий островок Святой Елены, затерянный где-то в знойном мареве 
Атлантики.

А Давыдов еще оставался в варшавской вотчине великого князя Константина и 
ожидал решения своей участи.

Вспоминал он, конечно, с теплом сердечным Москву, друзей, вспоминал и Танюшу 
Иванову, к которой испытывал самые нежные чувства и которую до сей поры не мог 
ни с кем и сравнить. «Что делает божество мое? Все ли она так хороша? — 
спрашивал он Вяземского. — Богом тебе клянусь, что по сию пору влюблен в нее, 
как дурак. Сколько здесь красивых женщин; ей-ей, ни одна сравниться не может».

На что аккуратный князь Петр Андреевич ответствовал, что пленительница его 
пребывает в добром здравии, все так же блистает грацией и красотою, но в 
слишком уж опасной близости от нее настойчиво кружится балетмейстер Адам 
Глушковский, и будто бы уже поговаривают, что и воздушная российская Терпсихора 
не прочь поменять свою слишком уж простую отечественную фамилию на более 
благозвучную польскую...

На это Давыдов грозился, что, приехав в первопрестольную, «опутает усами ноги 
Глушковского и уничтожит все его покушения». Однако шутки шутками, а на душе у 
Дениса было отнюдь не весело.

Впрочем, наконец-то пришло благоприятное известие от Закревского. Он сообщил, 
что врученное им государю Денисово письмо возымело действие: дело о 
производстве в генералы разобрали, и оказалось, что при подготовке и 
рассмотрении наградных реляций будто бы Дениса спутали с его двоюродным братом 
Александром Львовичем, повышения которого в следующий чин Александр I почему-то 
не желал. Путаница такая, отмечал Закревский, вполне могла произойти по 
чьему-то небрежению либо умыслу, тем более что в армии в эту пору находится 
шесть Давыдовых, командующих различными частями. Во всяком случае, писал он, 
царь свою ошибку соизволил исправить, и Денису Давыдову вновь возвращаются 
генеральские эполеты...

Через какое-то время в Варшаву прибыло и официальное уведомление военного 
ведомства, подтвердившее, что за отличие в сражении при Ла-Ротьере полковник 
Давыдов только что жалован рескриптом Его Императорского Величества в 
генерал-майоры. О прежнем его производстве и разжаловании даже не упоминалось. 
Одновременно прибыло и новое назначение: состоять при начальнике 1-й драгунской 
дивизии, располагавшейся покуда в Бресте, куда и следовало ему теперь отбыть.

Денис читал полученные бумаги, конечно, и с великой радостью, и с глубокой 
болью. Несправедливость, случившаяся по пустому поводу, лишь по прихоти царя, 
была, слава богу, восстановлена. Но сколько нервов, крови и здоровья стоила 
Денису Давыдову эта высочайшая ошибка!..




Потаенный огонь


Я представляю себе свободное правление, как крепость у моря, которую нельзя 
взять блокадою, приступом — много стоит, смотри Францию. Но рано или поздно 
поведем осаду и возьмем с осадою... войдем в крепость и раздробим монумент 
Аракчеева...

    Д. Давыдов — П. Киселеву

Как прирожденный гусар, Денис Давыдов всегда относился к драгунам несколько 
свысока, почитая их не истинною конницей, а пехотой, посаженной на лошадей.

Поэтому, получив новое назначение, которое нужно ему было более для того, чтобы 
выбраться из-под великокняжеской тягостной опеки, он, прибыв к 1-й драгунской 
дивизии, тут же начал хлопоты о своем переводе. Командовать тяжеловесными, 
неповоротливыми драгунами, умеющими лишь кое-как обходиться с конями и 
привыкшими более действовать в спешенном строю, было для Давыдова сущим 
наказанием.