| |
на место поставят. У нас эдакое в обычаях... Человек у нас в Отечестве, прости
господи, ничего не стоит!
— Верно, верно Федор Иваныч толкует, — согласно кивнул Вяземский. — Ныне более
ценится не сердце, отваги исполненное, не голова, разумом просветленная, а шея,
которая сгибается пониже перед власть имущими... Ты же, всем известно, на
барскую половину с поклоном хаживать не любишь. А что касается чина твоего, то
врагов земли русской ты бил не по чину, не по нему же и друзьям своим мил!..
А потом был уютный и сердечный вечер у Вяземских. Кроме хозяев, в их розовой
гостиной собрались за круглым обеденным столом чета милых Четвертинских, граф
Федор Толстой и, как всегда напомаженный, румяный и добрый Василий Львович
Пушкин, беспрестанно сыплющий французскими остротами и каламбурами. Чуть позже
прочих подъехал отставной министр и поэт Иван Иванович Дмитриев, только недавно
оставивший государственную службу и поселившийся в Москве, почтенный,
беловолосый, в мундирном фраке при двух звездах, с узким вольтеровским ртом и
маленькими живыми глазками, от которых лучами расходились улыбчивые морщины.
После обеда князь Вяземский поднялся из-за стола и вынес из своего кабинета
несколько исписанных листов.
— Вот, Денис Васильевич, тебе сюрприз, — сказал он с оттенком торжественности в
голосе, — думаю, что чувства, выраженные в сем дружеском послании, не только
мои, но и всех сидящих за этим столом, а также тех, близких тебе людей, кого
нынче здесь по воле различных обстоятельств не оказалось...
Петр Андреевич чуть приоткинул голову и начал читать, почти не заглядывая в
текст, который он держал перед собою:
Давыдов, баловень счастливый
Не той волшебницы слепой,
И благосклонной, и спесивой,
Вертящей мир своей клюкой,
Пред коею народ трусливый
Поник просительной главой, —
Но музы острой и шутливой
И Марса, ярого в боях...
Тут Вяземский сделал малую паузу. Тишина в обеденной зале была полная, лишь
слышно было, как осыпается по оконным стеклам сухой, смороженный снежок да
потрескивают дрова в беломраморном камине. Поэт блеснул золочеными очками и
простер руку к Давыдову, сидящему рядом в непривычном для него и окружавших
статском платье.
Пусть генеральских эполетов
Не вижу на плечах твоих,
От коих часто поневоле
Вздымаются плеча других;
Не все быть могут в равной доле,
И жребий с жребием не схож!
Иной, бесстрашный в ратном поле,
Застенчив при дверях вельмож;
Другой, застенчивый средь боя,
С неколебимостью героя
Вельможей осаждает дверь!
Но не тужи о том теперь!
Когда стихи были дочитаны, растроганный Давыдов с повлажневшими глазами
поднялся и сказал чуть дрогнувшим голосом:
— Покойный князь Багратион не раз мне говаривал, что в мире есть нечто,
пребывающее превыше и званий и наград, разумея под этим человеческое
достоинство. К сим справедливым словам незабвенного Петра Ивановича могу
добавить то, в чем в тягостные часы мои я убедился самолично: превыше всех
чинов и регалий навсегда пребудет к тому же и истинное дружество. И в том вы
меня уверили, друзья мои!..
Поначалу Денис намеревался незамедлительно отправиться в армию и там начать
хлопоты по справедливому решению явно кем-то преднамеренно запутанного и
затемненного дела с его производством в генералы. Однако те же его добрые
друзья посоветовали повременить.
Продлив отпуск, Денис оставался в Москве, Истинною поддержкой и опорой ему в
это нелегкое время по-прежнему были друзья. Особенно шумный и неугомонный граф
Федор Толстой. Князь Петр Андреевич, несмотря на то, что тянулся к Давыдову
всею душою, оставался связанным домашними, семейными узами. Холостой же
Американец был свободен, как ветер, и потому буквально дневал и ночевал вместе
с Денисом. Ради него он, казалось, даже позабыл на время и карты, и свои
|
|
