красавица. Это и выражалось потом в жгучих, яростных, ниспровергающих все 
препоны стихах:

		...Увижу ли тебя, услышу ль голос твой?
		И долго ль в мрачности ночной
		Мне с думой горестной, с душой осиротелой
		Бродить вокруг обители твоей,
		Угадывать окно, где ты томишься в ней,
		Меж тем как снежный вихрь крутит среди полей
		И свищет резкий ветр в власах оледенелых!

Этими стихами Денис Давыдов еще раз доказывал, что и под гусарским доломаном с 
генеральскими эполетами он, по словам князя Вяземского, оставался российским 
Анакреоном — певцом любви и пиров. Впрочем, в эту пору отступили в сторону даже 
пиры. Все заслонила любовь.



Однако нежданно-негаданно вдруг напомнил о себе и гусарский доломан, то бишь 
армейская служба.

В конце 1814 года за несколько дней до рождества из военного ведомства Давыдову 
был прислан приказ, которым объявлялось, что чин генерал-майора он «получил по 
ошибке», вследствие чего он снова переименовывается в полковники.

Это был тяжелый и тупой удар, будто обухом по голове.

Денис, сколь ни силился, ничего не мог понять. О какой ошибке может идти речь? 
К генеральскому чину его представили за жесточайшее сражение при Ла-Ротьере, 
которое разыгрывалось на глазах командующего Силезской армией. Заслуги Давыдова 
в этом деле были хорошо ведомы начальству. И представление подписывал самолично 
прусский генерал Блюхер, перед которым Александр I всегда благоволил и 
ходатайства его всегда удовлетворял с охотою, без проволочек.

Глухая, мертвящая тоска подавляла и волю и разум. Давыдов невольно глянул на 
боевые свои пистолеты, висящие на ковре у изголовья. А может быть, и вправду 
взвести курок и разом поставить точку этой нестерпимо-мучительной обиде, этой 
новой вопиющей несправедливости, пережить которую казалось невозможным?

И тут же явилась здравая мысль: а что он этим докажет? И кому? Ему 
представились скривившиеся в презрительной улыбке губы государя и желчная 
усмешка барона Винценгероде...

Нет, пистолетный выстрел не выход. Однако как же далее жить? Как показаться на 
глаза друзьям и знакомым? Что, наконец, сказать по сему случаю Танюше Ивановой?.
.

— Что будет, то будет; а то будет, что бог даст, — повторил он вслух для себя 
свое любимое присловие гетмана Хмельницкого, которое не раз выручало его в 
трудные минуты.

День или два, он даже не помнил точно, поскольку время для него будто бы вдруг 
потеряло свое течение, он не показывался из дому.

Из томительного полузабытья Дениса вывели неожиданно ввалившиеся к нему с 
топотом и шумом князь Вяземский с графом Толстым, должно быть, прямиком с улицы,
 не скинув даже завьюженных шуб и меховых шапок.

— Вот он сидит сиротою казанскою, — загремел Американец, — ажник весь прокоптел 
от дыму! А про то, что у него друзья есть, уже и не вспоминает.

О несчастье, постигшем Давыдова, они уже знали от кого-то из знакомых офицеров. 
Приказ о производстве его в генералы... по ошибке уже,оказалось, объявлен по 
армии.

— Так какая же ошибка могла приключиться, Денис Васильевич? — снимая запотевшие 
с холоду очки, мягко спросил Вяземский.

— Ума не приложу! — чистосердечно воскликнул Денис. — Чин генеральский я не на 
паркете получил, а в сражении, из коего, скажу честно, и живым выйти не чаял. 
Ужели что-нибудь штабные в бумагах напутали?

— Пренепременно! — гневно подхватил, в свою очередь, Толстой. — Свиньи! 
Подлецы! Канцелярские души! Знать бы достоверно, кто в сей ошибке повинен, я бы 
его тотчас за шиворот приволок к барьеру! Да влепил бы пулю в лоб его чугунный. 
Дабы другим бумагомаракам неповадно было! А ты же, — обратился он к Денису, — 
особливо-то и не убивайся из-за свистунов да дураков. Да и печалиться-то что? 
Эка невидаль — чин с него сняли. Меня дважды в рядовые разжаловали, а я звания 
свои сызнова возвращал! И ничего! А ты генеральские эполеты на полковничьи 
меняешь. Ну что из того? Разберутся небось в бумажной карусели да все сызнова