сцене. Глаза его возгорелись пламенем, и он спросил шепотом у вальяжно сидящего 
рядом Американца:

— Кто такая?

— Танечка Иванова, восходящая звезда балета, — прогудел ему на ухо Толстой, — 
предмет моей нежности и поклонения, — и, почувствовав, как Денис твердо сжал 
его руку, тут же успокоительно добавил: — Не тревожься, чувства мои истинно 
платонического свойства, любуюсь ею, как видением ангельским.

— А представить ей меня можешь?

— Само собою, они меня, пташечки, все любят за доброту и щедрость.

Вблизи Танечка Иванова оказалась еще грациозней и прелестней.

— Познакомься, душа моя, — ласково пророкотал ей Американец, приведший Дениса 
после спектакля за кулисы, — представляю тебе душевно: Давыдов, генерал, гусар, 
поэт и партизан. А пуще прочего — мой друг!

— Тот самый? — воскликнула юная танцовщица.

— Тот, тот, о подвигах которого молва идет всесущая, — с улыбкою подтвердил 
граф Федор.

Из-под густых темных ресниц с живостью и интересом глянули на Дениса такие 
ясные, чистые и глубокие глаза какого-то невиданного им до сей поры зеленого 
озерного оттенка с золотыми искорками внутри, что голова его закружилась от 
нахлынувших на него разом счастья, радости, сладостного предчувствия и 
томительной тревоги.

Так в жизнь Давыдова вошла еще одна безудержная и пылкая любовь.

Вместе с этою любовью теплою властною волной подхлынуло к его сердцу и 
вдохновение. Давно писавший стихи лишь урывками, он вновь почувствовал к ним 
неведомую тягу. Ту страсть, которую Денис испытывал к почти недоступной Танечке 
Ивановой, видимо, можно было выразить лишь в возвышенных и элегических строках, 
полных восторга и упоения ее юной красою и в то же время чуточку грустного 
осознания своей едва ли не полной беззащитности перед строгой и покоряющей 
властью ее обаяния:

		Возьмите мечь — я недостоин брани!
		Сорвите лавр с чела — он страстью помрачен!
		О боги Пафоса, окуйте мощны длани
		И робким пленником в постыдный риньте плен!
		Я — ваш! И кто не воспылает!
		Кому не пишется любовью приговор,
		Как длинные она ресницы подымает,
		И пышет страстью взор!..

Славный боевой генерал был влюблен, как мальчик. Ни о чем другом он не мог даже 
и помышлять. Граф Федор Толстой в сердцах махнул на него рукою:

— Ты для приятельства, как я полагаю, теперь человек пропащий! Дня без своей 
воздыхательницы прожить не можешь. Черт меня дернул в Кунцево тебя свезти. Вот 
и погубил доброго человека!.. Мир праху!..

Давыдов же теперь действительно был готов и дневать и ночевать возле угрюмого 
серого дома, похожего на казарму, где жили воспитанницы театрального училища. 
Содержали их там в великой строгости. Смотрителем и хранителем юных дарований 
значился старый, уволенный от сцены актер Украсов, целый век игравший на сцене 
злодеев и потому, должно быть, всею сутью давно вжившийся в свое амплуа и 
озлобившийся противу всего белого свету. Это был сущий цербер и обликом, и 
характером, сговориться с которым не удавалось ни добром, ни строгостью. Денис 
и увещевал его, и вожделенно хрустел перед его сизым носом крупною ассигнацией, 
все было понапрасну...

Теперь ничего не оставалось, как встречать Танюшу среди прочих воспитанниц у 
глухого подъезда, куда с грохотом подкатывал тяжелый фургон, крашенный в 
зеленый «государев» цвет, возивший юных танцовщиц на репетиции и обратно. Здесь 
надо было уловить момент, чтобы успеть сказать своей разлюбезной несколько 
ласковых слов, передать в подарок какую-нибудь драгоценную безделушку либо 
исполненное любви и нежности письмо.

Одержимый своею страстью, Денис даже не заметил, как завершилось скорое 
московское лето, а следом и осень, и запуржила ранняя в этом году зима. На 
ветру и морозе Денис все так же стыл по ночам в щеголеватом и легоньком 
кавалерийском плаще под тусклым масляным фонарем на полосатом заиндевевшем 
столбе, вглядывался в слабо мерцающие окна и с неистовым громокипящим гневом 
клял окаянную мрачно-неприступную казарму, где томилась в заточении его