и адресами, среди которых значился и Париж, бродила за Давыдовым по военному 
театру и прочим его маршрутам более года. Она оказалась уведомлением 
управляющего военным министерством князя Горчакова от 31 мая 1813 года за № 3.
386, в котором сообщалось, что дело о числившемся на покойном отце его, 
Давыдове Василии Денисовиче, с 1798 года, со времени его командования 
Полтавским легкоконным полком, взыскании окончено и что от общей суммы 
взыскания в размере 22 247 рублей и 19 копеек, по всеподданнейшему ходатайству 
у Его Императорского Величества, Давыдов Денис Васильевич, как наследник 
имущества своего отца, освобожден, причем снято запрещение и с его имения. Свое 
ходатайство перед государем князь Горчаков мотивировал усердною службой 
Давыдова, его мужеством и храбростью, которыми он отмечался в делах с 
неприятелем в продолжение всей кампании.

Наскоро одевшись, Денис прошел к Сашеньке и показал ей уведомление военного 
ведомства. Та, прочитав казенную бумагу с орлами и печатями, только и молвила:

— Ну, слава богу! Радость-то какая! — И расплакалась. — У меня этот долг как 
камень на душе лежал. Теперь же эти деньги тебе, Денис, ох как кстати будут! 
Они ведь с лихвою и мужеством и храбростью твоей, как в бумаге сей сказано, 
окуплены...

Денис обнял сестру и поцеловал ее в мокрые от слез глаза.

— Полно, полно, — сказал он, — тебе для хозяйства да будущего приданого эти 
деньги куда нужнее. А мне и жалованья царского предостаточно.

— Да не все же тебе с вострой саблею миловаться да с ветром обниматься, — 
чуточку нараспев, как когда-то матушка, произнесла Саша. — Вон уже тридцатый 
год тебе доходит. Чай, уж не молоденький. И о женитьбе подумать надо. Теперь 
самое время. И невесты по Москве ныне в большом выборе. Ужели еще никакая не 
глянулась?

— Нет покуда! — Денис покрутил свой лихой черно-кудрявый ус и постучал себя 
ладонью по груди. — В этом деле я кремень, бастион неприступный!

— Ой, не зарекайся.

Денис, конечно, даже не предполагал, насколько быстро усмешливые слова сестры 
окажутся пророческими.

Буквально дня через два после этого разговора на него грозовою тучей налетел 
черный, взлохмаченный и шумный граф Федор Толстой по прозванию Американец.

Граф Федор Толстой был фигурою по-своему уникальной и широко известной в обеих 
столицах. Каких страстей про него только не рассказывали!.. Толковали, что он в 
юности служил в Преображенском полку, потом участвовал с Крузенштерном в 
кругосветном плавании и за серьезные провинности против нравственности высажен 
был с корабля на Алеутских островах, откуда попал в заокеанские русские колонии,
 за что и получил прозвание Американца. А сколько разного рода буянств, 
скандальных попоек, кровавых дуэлей и карточных махинаций было на его счету — и 
не перечесть!.. При всем этом про него говорили, что он обладает чрезмерной 
начитанностью и образованностью, философским складом ума, склонностью к 
стихотворству и великой нежностью к друзьям, ради которых всегда готов снять с 
себя последнюю рубаху.

Американец подхватил, закружил и увлек с собою Дениса Давыдова, как вихрь. 
Противостоять его грозно-ликующему, шумному напору было просто невозможно.

После двух или трех развеселых и громких ночных бдений с шампанским, с цыганами,
 с лихими тройками, стрельбою, шутейным перевешиванием вывесок на Тверской и 
прочими утехами, в которых Федор Толстой не знал удержу, Давыдов робко 
запросился к отдохновению.

— Все, баста! — неожиданно легко согласился Американец. — Погуляли для началу, 
и хватит! Теперь из эдакого бедлама я тебя прямиком к искусству повезу, тонкому 
и воздушному, дабы душа твоя воспарила от грехопадения до кущ райских. Едем-ка 
в Кунцево к Майкову, у него там такие российские Терпсихоры — пальчики оближешь.
..

Так они оказались на знаменитой загородной даче директора Императорских театров 
Аполлона Александровича Майкова, знатока и ценителя изящных искусств и любителя 
повеселиться в кругу друзей и многочисленных знакомых. При даче во внушительной 
бревенчатой зале был оборудован домашний театр со сценой, занавесом и рядами 
кресел. Здесь для званых гостей и приятелей радушный Аполлон Александрович 
устраивал водевильные и балетные представления, в которых наряду с известными 
уже артистами непременное участие принимали и воспитанницы Московского 
театрального училища.

В одну из них, тоненькую танцовщицу с дымчатыми волосами, убранными белыми 
речными лилиями, Давыдов влюбился, как говорится, с лету, едва завидел ее на