обирает карточные салоны Петербурга и дерет охтинских купцов за бороды в 
тамошних трактирах, вскорости обещался быть. Батюшков не знаю и где, давно его 
не видывал. Один Василий Львович Пушкин здесь, в Москве, поскольку деревни не 
любит, да и ближних поездок — тоже, ему бы уж коли ехать, то всенепременно либо 
в Лондон, либо в Париж...

Давыдов рассмеялся, вспомнив веселую сатиру, сочиненную старым московским 
поэтом Иваном Ивановичем Дмитриевым, в которой с игривой легкостью и живою 
шуткой высмеивался младенческий восторг Василия Львовича по поводу его поездки 
за границу, где он будто бы даже был представлен Наполеону.

— Ну ладно, о приятелях наших потом потолкуем, — сказал Давыдов, перестроившись 
на более серьезный лад, но все еще не в силах погасить на лице своем 
добродушной улыбки. — Прежде расскажи-ка, Петр Андреевич, как ты сам 
жил-поживал в сие беспокойное время. Я слышал, что ты тоже к пламени войны 
самолично прикоснулся. Так ли?

— По примеру Жуковского и Карамзина я также записался в московское ополчение. 
Но моя карьера военная на Бородинском сражении и окончилась...

— Ну что же, Петр Андреевич, пороху ты, стало быть, понюхал, — улыбнулся 
Давыдов. — Это, я полагаю, любому человеку ко благу, а пишущему — и тем паче.

— Тогда от тебя, Денис Васильевич, прошедшего столько кампаний, мы вправе 
ожидать многих творений во славу оружия русского, — живо откликнулся Вяземский. 
— Уж тебе тут, как говорится, все карты в руки. Я о твоих подвигах во время 
Отечественной войны и не расспрашиваю, о них, слава богу, наслышана вся Россия.

— Кто его знает, — раздумчиво произнес Денис, — может быть, сейчас и возьмусь 
за перо. А на войне-то руки все иным были заняты... Однако же теперь мир, а в 
мире, как Жуковский говорит, я — «счастливый певец вина, любви и славы». Мне и 
впрямь от баталий отдохновения хочется, а ежели петь, то опять же, по веселой 
натуре моей, в первую очередь — любовь и вино!..

— Ничего тебя переменить не может! — засмеялся Вяземский. — Вот уж воистину ты 
— российский Анакреон[41 - Анакреон (VI—V вв. до н. э.) — греческий лирик, 
воспевавший любовь и пиры.] под гусарским дуломаном!..

Через день князь Петр Андреевич завез Денису Давыдову на Пречистенку в подарок 
только что написанные свои стихи «К партизану-поэту», которые так и начинались:

		Анакреон под дуломаном,
		Поэт, рубака, весельчак!
		Ты с лирой, саблей иль стаканом
		Равно не попадешь впросак.

		Носи любви и Марсу дани!
		Со славой крепок твой союз,
		В день брани — ты любитель брани!
		В день мира — ты любитель муз!..

Не говоря в ответ ни слова, он обнял и расцеловал зардевшегося и тоже 
довольного, в свою очередь, автора дружеского послания. При этом долговязого и 
юношески тонкого Вяземского ему пришлось основательно пригнуть к себе.



В московском доме на Пречистенке Денис отсыпался за всю кампанию.

Пробуждаясь где-то после полудня, он давал себе еще некоторую поблажку не 
подниматься и не вскакивать разом, а еще немного полежать и понежиться в 
чистоте и покое, не размыкая век, ловя такие близкие, присущие лишь родному 
дому и звуки и запахи.

В это утро, однако, Давыдову пришлось проснуться рано оттого, что кто-то 
топтался у его двери, покашливал и чего-то невразумительное бубнил под нос. 
«Должно быть, Андрюшка, чтоб ему неладно было», — подумал Денис и, 
приподнявшись, крикнул:

— Ну входи! Все равно разбудил. Что там у тебя?

Андрюшка, щеголявший в подаренном барином кавказском чекмене, просунулся в 
дверь:

— Депеша, Денис Васильич, казенная! Преважная из себя, должно быть, сургучами 
вон как проштемпелевана. Не иначе как приказ какой! — рассудительно изрек он.

— А ну давай, живо! — вскинулся Давыдов.

Казенная бумага, судя по пакету с датою отправления и многочисленными пометками