ргентами и 
противниками режимов на Балканах и в Италии. На свой страх и риск организовал 
отряд корсаров и начал совершать нападения на турецкие корабли, в дальнейшем 
чудом спасается от окруживших его турок и становится в эскадре Ушакова ценным 
осведомителем, наблюдателем и историографом.

А Иван Осипович Салтанов, лихой боец со шведами, где только не побывал он. 
Избороздил Северные моря, несколько раз ходил в Архангельск, Копенгаген, Лондон.
 В последнем он и стал волонтером английского флота. Достиг Вест-Индии и 
Америки. Это и сейчас-то кажется далеко, хотя вполне достижимо, а тогда-то из 
Ярославля, например, сущий край земли. Ушакову такие бывалые капитаны были 
очень нужны, и Салтанов становится с ним рядом. На корабле «Св. Михаил» он в 
эскадре Пустошкина штурмует Видо и Корфу, ведет блокаду Анаконы и Генуи. За 
разгром военных транспортов у генуэзского побережья награждается орденом 
Иоаннитов. Он и позднее бывал тут в эскадре Сенявина, проявляя лихость и 
безукоризненную исполнительность. С новыми порядками на флоте, уходом в 
отставку своего адмирала ушел из жизни.

Или возьмем мичмана Федора Сабова, окончившего более чем через тридцать лет 
после своего кумира Кадетский корпус, да не в Петербурге, а в Херсоне и сразу 
же попавшего в огнище войны, принимавшего участие в штурме Цериго, Занте, 
Кефаллонии. Ушаков разглядел в нем человека смелого, ответственного, везучего. 
И поручает ему на поляке «Экспедицион» курсировать до Туниса и обратно. 
Капитаны некоторых хорошо вооруженных фрегатов не решились бы на столь 
рискованные рейды под носом у французов, а Федор Сабов не усомнился ни в себе, 
ни в экипаже. Умел воевать и быть неуязвимым.

А умница, зоркий и наблюдательный капитан-лейтенант Егор Метакса. Тоже из 
греков, из второго поколения, после окончания Корпуса чужеземных единоверцев 
мичманом был направлен на Черное море, участвовал в бою при Калиакрии, и, как 
он писал, «имел счастье служить при великом адмирале», с которым и направился в 
Ионический поход. В Константинополе был переведен как знающий турецкий язык на 
флагманский корабль Кадыр-бея «для истолкования сигнальной части и движения 
эскадр». Участвовал в десантных операциях на Цериго, ездил с особыми 
поручениями в Превзу и другие места. Оставался при адмиралах Сорокине и 
Сенявине в Средиземном море и лишь в 1811 году возвратился в Россию и ушел в 
отставку. Он-то и написал прекрасную эпитафию к памятнику великого адмирала 
«Записки флота — капитан-лейтенанта Егора Матаксы, заключающие в себе 
повествование о военных подвигах Российской эскадры, покорившей под начальством 
адмирала Фед. Федоровича Ушакова Ионические острова при содействии Порты 
Оттоманской в 1798, 1799 годах». К сожалению, вышли они уже после смерти 
учителя и ученика.

Его капитаны не были когортой, не были кастой, они были объединены духом 
высокого служения Отечеству, у них было высоко развито чувство долга, они были 
опытные профессионалы и духовно родственные души. «Сочувственники», «общники» — 
такими старинными словами можно обозначить капитанов Ушакова. Они обладали 
желанием превосходить друг друга, но это не порождало коварства, а искало 
выхода в повышении мастерства. Все они были искусны в управлении кораблем, 
некоторые старались это делать с особым шиком. Ушаков не препятствовал 
дерзостному лихачеству, но и не раздувал это в ревность. Для него высшим 
смыслом было исполнить заданное дело с наименьшими потерями людей, экономной 
затратой средств и сил в эскадре.

Его капитаны были людьми разных темпераментов, стилей, положений в обществе. 
Ушаков с их помощью тщательно разрабатывал все операции и походы, а затем 
решительно действовал. В этой его железной системе действия невозможно было 
быть боязливым, робким, нерешительным. «Все за одного, один — за всех».

Ушаков видел и ощущал всех своих капитанов, их чувства, их состояние, их 
реальную готовность. Он сдерживал до полного вызревания вулкан страстей в 
натуре Дмитрия Сенявина, чтобы дать ему восторжествовать и вернуться с победой, 
а не с шумом скандальной славы. Он уважал печальную надежду Евстафия 
Сарандинаки на освобождение родины и оказывал ему полное доверие, порождая 
ответное чувство благодарного служения России. Он восхищался боевой дерзостью 
Шостака и поручал ему самые рискованные операции, он знал неусыпную 
бдительность и умение блюсти честь державы Сорокина и без сомнения отправлял 
его в дальние крейсирования в составе английской эскадры. Он знал железную 
непоколебимость в строю Голенкина и ставил его в авангарде у Калиакрии.

Он знал и их слабости и поэтому перекрывал возможность оступиться соседом, 
честолюбием, твердым словом. Они стояли насмерть, и это был его главный резерв, 
позволявший создавать перевес там, где хотел адмирал.

И еще. Ушаков и его капитаны опирались на великолепную боевую традицию морского 
флота России, на петровскую школу мореходов. Нет, они не слепо следовали ей, а 
опирались на нее, шли дальше. Воссоединение знания и вдохновения, 
профессионализма и идеи было характерно для флота Петра, оно было чертой 
русских морских офицеров и в последующие годы. Блестящая плеяда капитанов и 
командиров, окружавших Ушакова, сама по себе выдающееся явление, и она только 
подчеркивает гениальность и вершинность великого русског