ть, и знал он все на 
свете, что было раньше, что будет потом. Ангелы божьи руководили им. Они слабые 
стороны его врагов указывали, а русскую солдатскую силу удесятеряли.

— А ты знаешь, — перебил другой, — он хоть и телом хлипок, не чета вашему 
адмиралу, но бог дал ему здоровье наикрепчайшее, хворь его не одолевала.

— Да что хворь, он с самими звездами речь вел и волны слушал, шелест листьев 
разумел. Бают, что по ночам он видел всех, кто погибший, и скорбел всегда 
сердцем, зная их. Дьявол, сказывают, — продолжал седоусый гренадер, — со всеми 
его врагами союз заключил, но Суворов дьявольских чар не боялся и наваждения 
всегда отводил от себя и солдат. Но однажды, — гренадер оглядел слушателей, 
достал трубку и, набивая ее табаком, продолжал, — дьявол таки одолел его солдат.
 Сила врага человеческого велика, и войско стало роптать. Дело еще было во 
время перехода через ущелье Сен-готардово, где и гнездился дьявол. «Не пойдем 
дальше! — кричали солдаты. — Мы голодны, не обуты, веди нас назад!» — «Хорошо!» 
— сказал Суворов. Гренадер высек искру, и трубка его задымила, распространяя 
запах пахучего турецкого табака. — Так вот: «Хорошо, — он говорит. — Я позволю 
вам возвратиться назад, но прежде заройте меня в землю! Копайте могилу!»

— Так и сказал? — недоверчиво спросил крепкий, коренастый, молодой моряк.

— Так и сказал: «Копайте мне могилу!» А у солдат сердце встрепенулось. «Отец 
наш! — заливаясь слезами, говорили они. — Веди... Веди нас! Умрем за тебя!» Так 
что и на сей раз дьявольские козни не удались. Я ведь с Александром 
Васильевичем из-под самого Кинбурна воевал, и под Очаковом был, под Измайловом, 
две дырки от фузеи в ноге, по голове шашкой турок полоснул, француз в грудь 
штыком уколол, а жив все. А он, наш отец родной, уже на том свете, но, 
сказывают, — гренадер снова понизил голос, — что лежит он в гробнице в глухом 
темном лесу, среди необитаемых трясин. В том лесу есть скала, а вход в эту 
скалу скрыт под болотом, про которое в народе ходят недобрые слухи...

Трубка у гренадера иногда вспыхивала ярче, и тогда из темноты выплывали части 
лиц моряков и солдат: то нос с усами, то чье-то ухо с серьгой, то полуоткрытый 
рот застывшего во внимании молодого еще воина.

— Так вот, говорят, по ночам слышатся там чьи-то горькие стенания, синие 
потаенные огни загораются то там, то сям под скалой, какая-то бледная тень 
носится над ней, да слышится пение заупокойное и звон погребальный.

— Что то такое? — не выдерживает молодой.

— Да то тайна. Но говорят, в середине скалы есть оконце, и видно в него, как 
горит там внутри его неугасимая лампадка и кто-то замогильным голосом 
произносит поминовения старому князю, рабу божьему Александру. А он сам, 
батюшка наш Суворов, спит тут же, положив голову на каменную плиту. Тишина 
мертвая кругом, лес не шелохнется, ветерок не прошумит в листве, ни птица, ни 
зверь сюда не заглядывают, только черный ворон каркает над скалою да высоко в 
небе вьется орел, что другом его и спутником был в небе.

— Да-а, история, — протянул кряжистый, полувопросительно подтвердил: — Может, и 
найдется волшебник какой, что живую воду найдет.

— Спит мирно русский богатырь, — закончил гренадер. — И долго еще спать будет, 
пока не покроется русская земля человеческой кровью по щиколотку бранного коня. 
Тогда и воспрянет от смертельного сна могучий старец, выйдет из темного 
могильного заключения и освободит свою Родину от злой напасти.

Над кораблем проносились морские ветерки, тихо шуршала волна, а солдаты и 
матросы задумались над судьбой уже ставшего легендарным, недавно водившего в 
поход русские войска непобедимого воина и командира. Ушаков шагнул вперед, 
солдаты и моряки вскочили.

— Сидите! Сидите! Славно сказывал про Александра Васильевича. Может, и песни 
какие споете про него?

Солдаты переглянулись.

— Да вот есть у нас тут один, Максим из Малороссии. Он много знает.

Максим не отнекивался, сел на подсунутую кем-то скатку и попросил подсвистывать.
 Потом начал лихо:

		А Суворов подскакал ко донским казакам:
		«Ой вы, братцы, молодцы, вы донские казаки!
		Вы донские, гребенские, запорожцы молодцы.
		Сослужите таку службу, каку я вам велю,
		Каку я вам велю и каку прикажу:
		Вы пейте-ка без меры зелено вино,
		Берите без разсчету государевой казны,
		Но можно ли, ребята, караулы турски снять?»

Максим