же? Где у нас столько кораблей?

— Но ведь вас просил сам граф Суворов-Рымникский, от усилий которого многое 
решается в сей кампании!

Нельсон опять преобразился.

— О да! Это великий полководец! В Европе нет такого больше! Все восхищаются его 
подвигами. Это делаю и я — Нельсон.

Глаза Горацио загорелись, он и сам весь засверкал каким-то внутренним блеском. 
Тонкая шея вытянулась, хохолок волос затопорщился на голове.

«Да ведь он похож на Суворова, — внезапно подумал Ушаков. — Сказать, или 
возгордится совсем?» Нельсон же, придерживая правый рукав левой рукой, всаживал 
слова-гвозди кому-то в укор:

— Я люблю его и за презрение к богатству, к удобствам...

Ушаков все-таки решился и попросил Метаксу:

— Переведи ему, что он очень похож на нашего фельдмаршала Александра 
Васильевича. И обликом, и манерами, и голосом даже. Тот тоже загорается, как 
порох, и все сметает на пути. Я ведь его хорошо знаю. Много лет знаком.

Нельсон вскочил и потянулся своей одной рукой к рукам Ушакова, пытаясь пожать 
их.

— Спасибо! Спасибо, адмирал, вы делаете меня самым гордым человеком в Европе. Я 
давно думал, что мы родня с сим великим полководцем! Спасибо.

Сэр Гамильтон с удивлением вскинул глаза на адмирала. Давно он не видел его в 
таком возбуждении. Ушаков же подумал, что в родню Суворову Нельсон набивается 
зря, тот людей неверных слову не любит. Вздохнул и обратился к сэру Гамильтону:

— Нас просят навести порядок в Неаполе. Но на это есть одно средство — 
прекратить кровопролитие, успокоить обывателей, не чинить притеснений со 
стороны богатых, и мы надеемся, сэр, что вы повлияете на министра Актона и 
королевский двор в этом.

— Не будем же мы возвращать генерала Шампионне, чтобы он защищал этих 
оборванцев и разбойников от законной власти, — саркастически заметил посланник.

Ушаков начал бледнеть. Он и сам был за законную власть, но за разумную и 
достойную.

— Ваше превосходительство, наверное же, не желает лишних жертв. Страна и так 
пострадала достаточно. Я хотел бы договориться, чтобы мы соблюдали порядок 
совместно, не разжигая страстей. Мы на Корфу не возвращали комиссара Дюбуа, а 
порядок установили, ограничив своеволие и диктат нобилей, успокоив обывателей, 
укрепив закон, и не было никакой резни!

Теперь уже Горацио менял свой цвет, правда, на какой-то необычный, 
юношески-розовый. Он понял намек Ушакова на неаполитанскую резню.

— Мы служили беззаветно английскому королю и везде будем бороться с якобинской 
заразой и революционной чернью, до тех пор, пока они не захлебнутся в 
собственной крови.

— Ну и служите себе, никто от вас не требует измены. Но если мы так будем 
наводить порядок, то скоро не останется никого из тех, кого мы призываем к 
порядку. Я прошу совместных мирных действий в областях, где мы сражаемся вместе.


Два часа разрабатывали планы, присматривались друг к другу, спорили, не 
соглашались, склонялись к близости и снова расходились во взглядах два великих 
флотоводца.

Расставались после обеда, договорившись встретиться завтра на английском 
«Фоудройанте».

Эмма озабоченно, с удивлением рассматривала русского адмирала — он был, пожалуй,
 первым, кто не сломился перед волей и страстью ее Горацио (да, уже год он был 
ее, этот однорукий герой. Сэр Гамильтон не был помехой).

— Вы так и не сказали, господин адмирал, чья это картина? — махнула она головой 
в проем над столом, где на полотне колонна русских кораблей, раздваиваясь, 
обходила противника.

— Леди, я, к сожалению, не такой